— Свою редакторшу?! — от вопля Лиды затихают все окрестные лягушки.
Я готов убить Женьку, опасаясь, что девушка сейчас психанёт и уйдёт. Но я недооценил Лидку. Она рывком снимает с себя свитер, а потом расстёгивает джинсы и "шагает" из них.
— Да эта ваша редакторша, по сравнению со мной — корова жирная, — заявляет она.
И тут я склонен согласиться. Если Подосинкина — милая домашняя няша, то Лидка похожа на дикую кошку, прекрасную в своём бешенстве. Грива тёмных волос растрепалась, глаза сверкают…
Хлюп… Женька издаёт горлом звук, который красноречивее всяких слов.
— Слюни подбери, — говорю ему. — Полезли в лодку.
Купальник на Лиде далёк от "мини-бикини" в три верёвочки, популярных в двадцать первом веке. Он слитный, довольно целомудренный и похож на купальные костюмы, в которых выступают пловчихи на соревнованиях.
Но я тут не эротику снимать собираюсь. За такое меня в райкоме по голове не погладят. Зато он идеально подчёркивает Лидкину фигуру, а простой геометрический рисунок только усиливает эффект.
Мы с Женькой садимся в лодку. Он с шестом на носу, а я с фотоаппаратом устраиваюсь на корме. Мы отчаливаем от старой деревянной мостушки.
— Жень, давай медленно… по сантиметру…
— Стараюсь…
— Не надо стараться… надо сделать.
Над водой поднимается туман. Он настолько плотный, что вдали выглядит как парное молоко. Вблизи это просто неосязаемая дымка, в которой запутывается свет восходящего солнце. От этого поверхность воды подсвечена лёгким румянцем, словно в смущении.
На меня раннее утро всегда действует удивительным образом. Всё вокруг кажется настолько чистым, свежим и невинным, будто всемогущий Господь каждый раз после долгой ночи создаёт заново и эту реку, и этот туман, и камыши и даже Лидку в купальнике.
— Холодно-то как, ёкарный бабай, — говорит невинное творение, — Ветров, на что ты меня толкаешь...
— Смелее, — говорю, — до всесоюзной славы тебе остался один шаг.
Лодка отходит дальше, ещё немного… Стоп.
— Давай!
Лида замирает на самом краю мостка. Взгляд становится серьёзным и решительным. Она делает глубокий вдох и приподнимается на носочки.
У меня захватывает дух. Понимаю вдруг, насколько она красива. Такую красоту невозможно накачать в спортзале или сделать скальпелем хирурга. Она красива как молодое и сильное хищное животное, которое сама природа создала на беду её будущим жертвам. ЩЕЛК!
Лида отталкивается от мостка и прыгает в реку. В последний момент успеваю нажать на затвор ещё раз. Она с плеском входит в воду и выныривает уже около лодки.
Вытаскиваем её на борт. Я оборачиваю Лиду большим махровым полотенцем. Она дрожит, но, мне кажется, больше притворяется.
— Согрей меня, — говорит она.
Обнимаю её поверх полотенца. Она тянет свои губы ко мне.
— Я всё вижу! — бурчит Женька.
— Нельзя, — говорю в непонятном упрямстве. — Примета плохая.
— Какая? — удивляется Лида.
— Нельзя целоваться с моделью, иначе фото не получится, — на ходу выдумываю я.
Не подпускать к себе Лидку, становится для меня делом принципа. По правилу, которое сформулировал ещё бабник Пушкин, она при этом становится покладистей и сговорчивей.
На берегу предусмотрительный Женька поит Лиду горячим чаем из термоса. Потом мы оба старательно "не смотрим", пока она переодевается в кустах в сухое. В Берёзов мы возвращаемся если не друзьями, то, по меньшей мере соучастниками которых объединяет совместное, удачно сделанное дело.
А ещё через час я стою на перроне станции "Берёзов" с рюкзаком за плечами и жду электричку до Белоколодецка. Женьку в этот раз я с собой не беру, потому что планирую заняться делом не совсем законным.
Мне надо отдать долг и купить фотоувеличитель. Тот "УПА", который я видел в Кадышеве, оставляю на последний случай. Слышал я про такие приборы. Результат оставляет желать лучшего. Хотя, конечно, не с моими финансами привередничать.
Билет обходится мне в тридцать две копейки. В карманах остаётся меньше рубля. Если моя идея не выгорит — я банкрот.
Несмотря на ранний час, народу на перроне много. Тут и рыбаки с бамбуковыми удилищами, и бабки с корзинами и командировочные с портфелями и масса других личностей, чьи цели и задачи уже не так очевидны.
Электричка подходит к перрону. Двери ещё не открыты, а я вижу, что в вагоне народу как шпрот в банке. Меня это обстоятельство немного тревожит. Других способов добраться до областного центра нет. Разве что самолётом, но вряд ли без товарища Молчанова на аэродроме мне будут рады.
Но всё проходит нормально. Толпа подхватывает меня и заносит внутрь вагона мягко и решительно, как океанская волна. Работаю локтями, чтобы отвоевать себе немного жизненного пространства, и получаю возможность дышать.
— Робяты, аккуратней! Яйца не поколите!
— У тебя что, бабуль, яйца в корзинке?
— Нет, — говорю вместо бабки, — гвозди.
Вагон грохает хохотом. Как легко шутить, когда большую часть анекдотов ещё не придумали.
Держаться при таком количестве народу, в принципе, не обязательно. Но я хватаюсь, на всякий случай, за поручень и вишу, вцепившись в него все четыре с половиной часа пути.
