Ну, арестовали, и ладно. В двадцатые годы двадцать первого века, ровно как и за сто лет до того, в злые времена Гражданской войны, к арестам уже привыкли. Точнее даже сказать так: люди на короткое время забыли о практике постоянных арестов, но когда им напомнили — люди не особенно даже удивились. Исторический процесс устроен в России как процесс допроса обвиняемого, который ведут «добрый» следователь и следователь «злой». Злой следователь кричит на подозреваемого, выбивает признание зуботычинами; добрый следователь извиняется за грубые методы коллеги, предлагает папиросу, уговаривает добровольно пойти на сотрудничество со следствием. Обалдевший от побоев узник уверен, что в руках доброго следователя его дело будет рассмотрено справедливо — однако узник заблуждается: оба следователя выполняют одну работу, они действуют заодно. Приговор вынесен уже заранее, а каким путем будет получено признание, безразлично. Так и перемены в российской истории — с «заморозков» на «оттепель» — действовали на умы граждан разрушительно: за тридцатью годами репрессий в России, как правило, следует десять лет либерализации, и всякий раз люди верят, что вот, наконец, пришло полное избавление от предначертанной народу судьбы. Злой следователь ушел, уже не бьют ногами по лицу, уже и сыры из Франции завезли в магазины, уже и книги Солженицына напечатали. Теперь Россия станет демократической! Ни в коем случае: процесс истории однороден, просто злой следователь иногда уходит на обеденный перерыв. Когда «горбачевский» период следствия миновал, вернулись времена привычные, злой следователь вернулся с обеда: раскрасневшийся от водки, лихой: мордобой и возврат к арестам никого не шокировал.
В городах стали пропадать люди. Но, помилуйте, когда же на Руси так было, чтобы люди не пропадали? Выйдешь на двор, соседа встретишь, махнешь стопку, пройдешься с ним до пивной, а по дороге и сгинешь. Мало ли что бывает: то от жены к любовнице кто уедет в Сыктывкар, то под трамвай кто грянется, то в полицию по пьяни попадет, а там и преступление какое под него сыщется — раз, и нет человека. Но ведь и политические аресты пошли.
Задерживали активистов на демонстрациях, возбуждали уголовные дела против журналистов оппозиционной прессы, порой арестовывали ученых, обвиненных в государственной измене, и весьма часто ловили чиновников, уличенных в коррупции. Эка невидаль: крадут чиновники! Конечно же, всякий знал, что дела о коррупции возбудили те, кто повинен в коррупции еще более крупных масштабов. Так уж повелось, что ворюга галактического размаха находит в своем окружении ворюгу помельче, дабы списать на подчиненного свои проделки. А, поди-ка ты сюда, паскуда Иван Иваныч, уж не ты ли прихватил пакет картошки со склада — и это в то время, как крестьяне голодают? Народ в обиду не дадим, а тебя, шельму, взгреем! Повелось исстари: коли в обществе зреет недовольство, следует отыскать нелюбимого народом незначительного вельможу и кинуть мздоимца на пики стрельцов. Так еще Грозный поступал, и народ скептически кривился: а того ли мы растерзали? Впрочем, хорошо, что хоть этого отдали на расправу. Так что арестам чиновников скорее радовались, хотя в осмысленности арестов сомневались. А что касается ученых и государственных тайн, тут и подавно — простор для сомнений. Такое встречалось лишь в рассказах Артура Конан Дойла про похищенные чертежи подводной лодки да в риторике сталинских лет — вот тогда ловили профессоров, продающих иностранным державам чертежи подводных лодок и планы аэродромов.
Граждане наблюдали за репрессиями лениво и с умеренным интересом: так прохожие смотрят на изнывающую в лае дворовую собаку — уж не взбесилась ли? Ну, лает государство, огрызается на вверенный ему посадский люд; на то оно и государство.
Военные действия на Донбассе считать за войну отказывались. Да, стреляют. Но, позвольте, а где же не стреляют? Везде в мире стреляют, затем и ружья делают, если вдуматься.
Старуха Прыщова поведала об аресте Романа Кирилловича своей знакомой продавщице из магазина «Пятерочка», рассказала о процедуре задержания равнодушно, расплачиваясь за кильки. На вопрос о том, не засланный ли это шпион с украинских территорий и не хранит ли Роман Кириллович дома оружие, чтобы совершить террористический акт, Прыщова ответила так:
— Какое еще оружие, дура ты старая. Кому оно нужно? Вон, Витька, внук моей сестры-покойницы. В Калуге живет. Жену взял за загривок и башкой об унитаз тюкнул. А сам в окно сиганул. И оружия никакого не надо.
Устал переживать народ. И за демократию устал переживать, и за патриотизм, и даже лозунг «своих не бросаем», коим возбуждали тлеющую войну на Донбассе, уже не будоражил обывателей.
— Кому это они «свои»? — говорила грубая Прыщова. — Мне вон кота кормить нечем, квартиру отбирают, прибавку к пенсии обещали — ну и раскошелились на пачку пельменей. Это кого же я теперь должна не бросать? Мне кот — свой, а эти уроды в Донецке — они мне сбоку припека.
