Перемещение труда (и перемещение пролетариата, революционного класса) на Восток, в мусульманские страны, лишило концепцию пролетарской революции ее христианского базиса. Маркс руководствовался ренессансной моделью свободного труда, его нравственным идеалом оставался труд христианского гуманиста — свободный труд, добровольно отданный на благо Республики. Эта христианско-гуманистическая концепция превращала европейский рабочий класс в носителей ренессансной модели общежития. Однако производство, вынесенное за рамки христианской цивилизации, перевернуло концепцию Маркса: отныне христианское общество не может представлять ренессансную модель гуманизма — а мусульманский пролетариат не связан с европейской ренессансной традицией никак.
Таким образом, капитал (в неолиберальной редакции) стал могильщиком ренессансной концепции свободы. Мутация, занявшая сто лет, стала очевидной в середине двадцатого века, а в двадцать первом веке сожалеть об утраченной ренессансной эстетике поздно. Нам не на что опереться.
Уже никогда свобода не будет равна равенству, а прекрасное не будет тождественно справедливости. Украина хочет войти в ту Европу, которой прежде не было, — в Европу менеджеров.
Все изменилось. Уравняв граждан принципом христианского гуманизма, Просвещение произвело «авансом» всех христиан в тружеников единой семьи. Но христиане перестали быть тружениками; нет единой семьи.
Примечательно в данном рассуждении было то, что думал так человек, сам предавший свою семью. Но мысль эта, столь очевидная, в голову Рихтеру не приходила.
Пролетариат, с ним и революционная идея, а вместе с ними концепция общей семьи народов ушли с Запада. Но, если нет уже более народа, то ради чего теперь бороться? И это думал человек, оставивший собственных детей.
Поезд все шел и шел, и расстояние между Рихтером и его семьей все увеличивалось.
— Мы глобальная элита! — говорил сметанный Грищенко. — Ваше дело — снабжать нас оружием! И давайте быстрее и больше! Мы же умираем за вас!
— А за нас не надо умирать, — сказал Кристоф Гроб. — Я лично вас не просил. Вы, ребята, лучше не умирайте, а поживите-поработайте. Может быть, вы лучше за нищих африканцев поработаете? Или вон для этих, для нищебродов цыганских.
Цыган отдал ребенку весь хлеб, но хлеба не хватило. Попросить у своих европейских попутчиков цыган боялся, а ребенок тяжело плакал; Рихтер присмотрелся — это была девочка.
Поезд на три недели застрял в белорусской Орше, на границе с Россией; украинские боевики сошли раньше.
В Орше русские военные остановили состав, искали командира батальона «Азов».
— Вам именно командир «Азова» нужен?
— Здесь что, всякие командиры имеются?
Но не было уже в вагоне никакого командира.
Командир батальона «Харон», юркий Луций Жмур, покинул вагон на перегоне между Минском и Оршей. Жмур изучал белорусскую степь через оконное стекло, а когда высмотрел известное ему место, дернул стоп-кран, поезд затормозил, и украинский военный, а с ним и его спутники спрыгнули на снегом припорошенное жнивье. Сперва согнали в тамбур и вытолкали из вагона цыган. Цыгане цеплялись за поручни, не хотели выходить — в поезде тепло, а в степи ледяной ветер. Цыгане прижимали к себе детей и мешки, неуклюже отпихивались, но командир и комиссар неумолимо толкали корявых людей в спины. Люди, привыкшие, что их всегда куда-то гонят, противились, но слабо, поддавались напору, сыпались вниз, в снег, роняя мешки.
Европейские интеллектуалы заглядывали в тамбур, интересовались происходящим. Соня Куркулис, заботливая, спросила у рыжеволосой валькирии, для чего плохо одетых детей гнать на мороз.
— Пожалели? — резко спросила рыжеволосая Лилиана. Жилистая и цепкая, она как раз ухватила цыганку, перевязанную платком накрест; за цыганкой волоклись ее грязные дети. Мальчики держались за подол матери, семенили за ней к вагонным дверям, в руках цыганка сжимала свертки и пакеты — ни с чем не желала расстаться. Лилиана Близнюк развернула женщину лицом к снежной равнине: — Прыгай!
— Степь кругом, — сказала Соня. — Может быть, до станции доедете?
— Основания есть, — сказал командир Жмур. — А жалеть цыган не стоит. О них позаботятся, накормят.
— Спросите лучше у себя, — резко сказала Лилиана, — кого жалеете? Зачем сожгли наши дома на Херсонщине?
— Мы увозим цыган от погромов, — сказал Мельниченко, сказал медленно и веско, как всегда. — Спрятать их можем только у себя. Больше негде.
Соня не нашлась что ответить.
— Я домов не жег, — сказал Рихтер. Он вышел вместе с прочими пассажирами в тамбур.
— Смотрели, как другие жгут?
— Не смотрел, — сказал Рихтер. — Но стыжусь.
— В самом деле, Марк Кириллович, — сказала робкая Соня Куркулис, — нам всем должно быть стыдно перед украинцами.
— Ганьба! — крикнул комиссар в лимонных панталонах. — Ганьба!
По-украински это слово обозначает «позор», но наивная Соня Куркулис решила, что комиссар назвал некоего Ганьбу, повинного в преступлениях перед многострадальной Украиной.
— Но мы не знакомы с Ганьбой, — робко сказала Куркулис, а социалист Кристоф разразился каркающим смехом.
