— Знаете, зачем цыгане нужны? — прокаркал Кристоф. — Когда эти вояки больницы и школы занимают, а на первых этажах женщин с детьми держат. Тут, наверное, поселок поблизости. И школа есть. Вот они цыган впереди себя поставят, будут из-за спин стрелять.
Вопиющее это предположение возмутило европейцев.
— Не обращайте внимания на этого человека, — сказал Бруно Пировалли. — Перед вами анархист в самом худшем понимании слова. Ни стыда ни совести.
— Уверен, вы позаботитесь об этих людях, — сказал мсье Рамбуйе украинским боевикам.
И Мельниченко подтвердил это кивком кудлатой головы.
— Мы можем им предложить только то, что имеем.
Рамбуйе глядел, щурясь, на искристый белый покров степи, вспоминал фильм «Доктор Живаго» и Омара Шарифа в главной роли. Все же умели снимать кино в семидесятые. И музыка к кинофильму превосходная.
Бруно Пировалли, знаток кинематографа, угадал его мысли.
— Нино Рота? Не так ли? Помните, снега… Метель. И вот эта сквозная тема…
— Они боятся, что на станции их встретят русские солдаты, — сказал Кристоф. — Поэтому сходят сейчас. Цыгане нужны как щит.
— Вы не имеете права так думать!
— Имею! — надрывался анархист.
Микола Мельниченко не удостоил Кристофа ответом, поглядел презрительно.
Управлять пестрой толпой было трудно. Цыган проталкивали по вагонному коридору: комиссар Грищенко и командир Жмур тянули людей за рукава, тащили за шиворот, выпихивали их в тамбур, а рыжеволосая валькирия последним толчком меж лопаток сталкивала людей в снег.
Толкнула в спину женщину, перевязанную платком, и та посыпалась со ступенек тамбура вниз, просыпалась, как порванный мешок картошки. Повалились из рук пакеты с какой-то пестрой дрянью, съехал на сторону бурый платок, старший мальчик упал в снег лицом, младший повалился на брата, сел на него верхом. Женщина, падая, стараясь удержать детей, спотыкаясь на железном полу тамбура, роняя тюки, успела сунуть один из пактов в руки Соне Куркулис и уже с земли крикнула на гортанном своем языке, а потом и по-русски, коверкая слова:
— Деточку не загубите, деточку побереги.
И Соня поняла, что пакет, который у нее в руках, — это завернутый в байковое больничное одеяло младенец.
— Немедленно отдайте ей ребенка, — распорядилась Лилиана. — У вас нет никакого права забирать ребенка. А ты стой! А ну-ка, быстро подошла сюда! Тебе сказано! — это уже крикнула вслед женщине, которая, подобрав полы, отбросив платок, бежала прочь от поезда. — Не сметь убегать! Для их же блага стараемся!
— В самом деле, — заметил разумный Бруно Пировалли, наблюдавший сцену с неодобрением, но и без явного осуждения, — лучше отдайте им ребенка. Вряд ли разумно оставлять чужого младенца. Что мы с ребенком делать будем?
— Насколько могу судить, — взвешивая слова, сказал английский галерист Балтимор, — повстанцы знают, куда именно сопровождают табор. Нет оснований сомневаться, что о несчастных позаботятся.
Цыганка продолжала бежать прочь от поезда, ее мальчики, сильно отставая, бежали следом за матерью, комиссар в лимонных панталонах спрыгнул в снег и погнался за ними; желтые ляжки комиссара крутились в морозном воздухе.
Соня Куркулис, никогда прежде не державшая в руках ребенка, тяготилась новой ролью: материнство в планы Сони не входило, а если бы такое событие когда-либо и приключилось, то уж, конечно, сыскалась бы на этот случай и няня. Сверток не тяжелый, но неудобный в обращении, причем с одной из сторон мокрый; Соня вертела сверток в руках, стараясь не уронить, но прижимать к себе мокрую упаковку не хотелось. Она собралась уже отдать сверток с младенцем рыжеволосой партизанке.
— Замерзнет ребенок, — сказал Марк Рихтер.
— Я возьму ее, — сказал Микола Мельниченко, — вы можете не беспокоиться о ребенке.
Но Рихтер взял из рук Сони Куркулис ребенка, завернутого в одеяло. Девочка — это была девочка — спала и дышала ровно. Привычный к обращению с детьми, Рихтер принял девочку на ладонь, другой рукой прикрыл от ветра, свистящего из двери вагона.
— Марк сочувствует детям, — пояснил военным людям Бруно Пировалли.
— Вы бы лучше Украине так сочувствовали! — горько сказала Лилиана Близнюк.
— Русня, — сказал Жмур. — Я имперца сразу чую.
— Тримай его, Луций! — гаркнул комиссар. — Тримай гада! — Комиссар вернулся к вагону, волоча за собой пойманную женщину. Мальчики плелись подле комиссара. — Вот она, паскудина. Бери своего пащенка. Ну-ка, все вместе двинулись!
— Времени нема, — сказал командир батальона «Харон». — Выдвигаемся.
К ним бежали проводники, требуя вернуться в вагон, поезд был готов к отправке.
— Неужели не сочувствуете Украине? — ахнула Соня Куркулис. — Простите нас! — Соня Куркулис закрыла порозовевшее от смятенных чувств лицо.
— Я тебя запомнил! — крикнул снизу, с белой равнины, комиссар Грищенко. — Мы всех запомним, не простим!
Женщина-воительница спрыгнула вниз.
За ней Мельниченко.
— Присмотри за девочкой, — сказал он Рихтеру.
— Присмотрю.
— Обещаешь? — Мельниченко смотрел пристально. — Надежда на тебя невеликая. Ты детей защищать не обучен.
— Обещаю.
Последним, как положено командиру подразделения, сошел с поезда Луций Жмур.
