Если раньше были сомнения, стоило присоединять Крым или нет, то после ударов по Севастополю стало понятно — правительство все сделало правильно. Крым надо защищать, а врагам Крым не дорог. В то, что дорого и свято, стрелять урановыми снарядами ведь не станут. Так рассуждали пассажиры ранних поездов — если доходило до рассуждений. Раз они стреляют в Севастополь, значит, им не дорог Севастополь. За Севастополь страна встанет насмерть. И значит, дальше будет страшнее и беспощаднее. Жизнь никогда не щадила этих людей, и они пощады не ждали, да и не просили. Люди эти вообще не привыкли к тому, что их пожалеют. Люди знали, что в этой войне русские одиноки, потому что они одиноки всегда. Сегодня против них весь мир, так это всегда так было. Люди знали, что они, вся их страна, объявлены вне закона, потому что их страна ввела войска в некогда братскую Украину, потому что Украина обстреливала Донбасс, который отделился потому, что на Украине произошел переворот. Анализировать последовательность событий никто уже не пытался. Наверное, их страна не права, а когда их страна бывала права? Разве бывают такие страны, которые правы? Пассажиры ранних поездов анализом не занимаются. Главное ясно. Теперь Запад считает себя вправе наказать всех русских людей за их варварскую культуру. Но и это новое знание, как и прочие, ложилось в сознание равнодушным грузом. Ничто уже не могло смутить обреченных на наказание. В конце концов, существует «первородный грех», к нему сегодня добавили еще один грех — «быть русским». Люди устали и жили день за днем, как и надлежит существовать обыкновенному человеку. Следует постараться прожить этот день. За ним будет следующий день. Вот и все.
Рядом с Рихтером говорили о том, что сметана подорожала. Но не «смертельно» подорожала. Рихтер давно не слышал хорошей московской речи, ему было приятно, что сметана «подорожала не смертельно». Он слушал мягкий московский говор, слова «булошная» и «дощ» вместо «булочная» и «дождь», и его успокаивала московская речь.
В вагоне поезда говорили о продуктах, но также говорили о Пригожине. Фамилию эту Рихтер уже слышал в поезде «Париж — Москва» от брюссельского чиновника. Пригожин был бывшим уголовником, который отсидел десять лет в молодости, потом стал богачом, а потом основал частную военную компанию, набирал «диких гусей» и посылал наемников в горячие точки. Сейчас он нанимал уголовников и посылал своих рекрутов на Украину. Говорили, что рекруты Пригожина дерутся жестоко. Пригожина в Брюсселе ненавидели и боялись. Мсье Астольф Рамбуйе считал его чудовищем. «Этот Пригожин!» — говорил Рамбуйе, кривя губы. Пассажирам московского метрополитена Пригожин казался героем. Подле имени Пригожина упоминали имя полковника Оврагова. Тоже бывший уголовник, теперь набрал себе бригаду убийц и воров, на Донбасс поехал.
— Оврагов и Пригожин — это современные Минин и Пожарский, — сказал один пассажир. — Собрали ополчение. Времена-то смутные.
Никто не ответил пассажиру.
Рихтер подумал, что в Смутное время поляки правили Москвой. Правда, правили очень недолго. Он прислушивался, не скажут ли еще чего о Пригожине и уголовниках. Но больше таких реплик не было. Люди молчат, когда едут на службу. Вот в поезде «Москва — Париж» разговаривали постоянно; но там ехали уникальные личности — с биографиями, со взглядами, им желательно было высказаться. А здесь, в московском метро — серая масса. Человек, когда он садится в поезд метро, инстинктивно осознает свое место в обществе. Пассажир метро не может попросить водителя остановиться или свернуть, пассажиру даже не видно, куда его везут; человек переживает осознание своей вечной зависимости — он в темном тоннеле бытия, и поезд везет во мрак. Этих людей — нудно и ежедневно работающих — прогрессивная интеллигенция презрительно именовала «анчоусами», поскольку их вечно набивали в какие-то жестяные коробки — автобусы, вагоны, газовые камеры, — и люди безропотно утрамбовывались до состояния однородной массы, чтобы в жестяную коробку вместилось побольше народу. Чего они могли добиться в жизни? Мыслящие, передовые члены общества успели использовать бенефиции капиталистических контрреволюций и сегодня уже уехали из проклятой страны; а неповоротливые анчоусы (да и как повернуться в консервной банке) все так же жили изо дня в день, со своими заурядными радостями и мелким, но болезненным горем.
