— И куда же вы поедете, Каштанов? — спросил профессор Медный. — Ваша диссертация, как понимаю, уже забыта. Куда направляетесь?
Каштанов повернулся к профессору.
— В Россию, — сказал Каштанов.
— Занятия философией в России, — заметил Медный, — всегда крайне проблематичны.
— Я по профессии пилот, — сказал Каштанов. — Слышал, в Донецке нужны летчики.
Рассветное солнце желтое, но сам рассвет в Москве розовый, лиловый, пепельный — дым и марево большого города меняют цвет воздуха; когда комната окрасилась розовым светом, Рихтер поднялся.
Завтракать не стал, да и нечем было завтракать: у брата на кухне пусто. Пошарил в шкафу, нашел сахар и распечатанную пачку печенья. Зато рукописей — в избытке. Брат постоянно что-то записывал; на кухонном столе — стопка исписанной бумаги. Рихтер взял одну из страниц: представил, как Роман Кириллович, сидя в одиночестве на кухне, начал записывать соображение о принципе двоичного у Платона — и не закончил. Впрочем, Платон тоже свою мысль не закончил, подумал Рихтер. Вот если бы мы с Романом остались друзьями, если бы не было войны, если бы мы поговорили… И, в свою очередь, Марк Рихтер эту мысль также не додумал.
На обороте листа Рихтер написал: «Вернусь, ждите», положил лист на стол, придавил печеньем «Юбилейное».
Завернул спящую девочку в одеяло, она заворочалась во сне, зевнула, Рихтер подумал, что ребенок проснется и заплачет. Но не проснулась; он взял запеленутого младенца на руки, вышел. Темный, сырой, зимний двор, мерзкие часы утренней снежной слякоти. Метро уже работало, он спустился на станцию.
Утреннего поезда ждали те, кто далеко работает и, наверное, тяжело работает. Таких людей очень много: ранние поезда набиты до отказа; толпа с перрона ломилась в вагон, который уже был полон. Втиснулись, однако, все: вдавили друг друга в стены. Рихтеру уступили место: седая борода и младенец на руках. Рихтер сидел, прижимая девочку к груди, оберегая от толпы. Но агрессии в московских людях не было.
Война не сказалась на лицах людей, с бедных граждан довольно и привычной ежедневной заботы. Война пока не исказила черты города и не изуродовала паникой черты людей. Пока еще сознание было занято тяжелой заботой быта, хотя люди знали, что война скоро дойдет и до России, американские беспилотники уже бьют по Севастополю, немецкие танки с крестами уже отправлены на Донбасс. К Донбассу всегда относились как к своему городу, и то, что англичане будут поставлять снаряды с ураном, чтобы стрелять в Донецк, должно было напугать.
Но не пугало, война была не первой бедой — и не последней. Война даже и бедой-то не была: бедой и горем становится потеря близкого; война была обстоятельством жизни страны.
Слишком долго не было большой войны — значит, уже пора.
Никто не думал, что воюют с Украиной: считали, что началась новая война с Западом. Ведь это было уже не раз? Какие причины были в Семилетней войне восемнадцатого века, никто из пассажиров метро не знал, даже если проходил в школе; какие причины Первой мировой, тоже никто не знал; и про сегодняшнюю войну знали мало. Кажется, опять с немцами.
