Вместо имени «Чарли» или «Шарли», как она обычно называла его, когда они колесили по дорогам и работали вместе, она употребила более формальное «Чарльз», таким деликатным способом намекнув, что она, естественно, помнит — он ее босс. Его это тронуло, но в то же время и огорчило. Именно он должен просить прощения.
— Не извиняйся, Наташа. Не знаю, что на меня нашло, но… Ведь знаешь, мы с тобой как две раненые птицы. Я думал, что вся горечь осталась позади, но, наверное, этот дурацкий фильм так подействовал на меня. Я стремился успокоить тебя и думаю… думаю, мне самому, должно быть, захотелось найти утешение.
Ее лицо было бледным, напряженным, под глазами залегли тени, казавшиеся глубже при ярком свете электрических фонарей.
— Прости меня, Нат, — услышал он свой голос, хотя хотел сказать что-то совсем другое.
Она не ответила. Они быстро вошли в отель и в вестибюле попрощались, пожав друг другу руки, как посторонние люди. Оба они плохо спали в ту ночь. Около трех утра Чарльз оставил бесплодные усилия заснуть и попытался погрузиться в работу, просматривая деловые бумаги, но снова и снова вспоминал Наташу, ее мягкое тело, сладкие губы, и его не покидало желание защищать и оберегать ее от любых несчастий в будущем.
Наташа лежала без сна, уставившись в потолок, изумляясь, как и почему она позволила Чарльзу целовать и обнимать себя, причем не один раз, а в течение нескольких часов, и не только «позволила» ему, но отвечала так пылко и самозабвенно. Он был ей нужен, но, может, она просто нуждалась в доброте и понимании какого-нибудь мужчины? Может, это произошло потому, что ее тоска по объятиям Петера стала такой огромной, что она бросилась бы на шею кому угодно, глядя, как нежно любят друг друга на экране две американские кинозвезды? Нет, неправда. Это из-за того, что Чарльз всегда обращался с ней очень ласково и заботливо. Он прекрасно все объяснил. Она была не единственной в мире, кто страдал. Его жена ушла от него к другому мужчине. Ему потребовались годы, чтобы прийти в себя, и часто он испытывал такую же боль, как и она сама.
Утром ее ждала записка. «Я не жалею о случившемся вчера вечером, и ты не должна. Увидимся в Нью-Йорке на будущей неделе. Люблю, Чарльз». По пути в Чикаго она несколько раз перечитала послание. И каждый раз, перечитывая его, она улыбалась.
Хотя Сьюзен до сих пор относилась к Луизе так же как и раньше, это не помешало ей приставать к Бенедикту и каждому члену семьи с приглашением приехать на Моут Кей на День Благодарения, а не устраивать ежегодное семейное торжество на Парк-авеню.
Луизе совершенно не хотелось ехать. Она ненавидела Сьюзен за то, что та очень много знала о ее жизни и, насколько Луизе было известно, упивалась этим. Но в конце концов она сдалась, когда не без удивления услышала, что Чарльз хочет туда поехать, убедившись наверняка, что Блайт не будет гостить на острове у своей сестры Месси, а потом Наташа призналась, что с удовольствием провела бы несколько дней, погревшись на южном солнце.
Луиза беспокоилась о Наташе, которая, как она знала, работала до полного изнеможения. Она по несколько недель не виделась с сестрой, поскольку Наташа без конца путешествовала по Америке. Наконец, топнув ногой, Луиза потребовала, чтобы кто-то другой занял место Наташи в рекламной программе проекционного телевидения, и была потрясена, какой худой и измотанной выглядит Наташа.
— Ты понимаешь, что впервые за много месяцев у нас появилась возможность побыть вместе наедине? — мягко укорила Луиза сестру за ленчем. — Я очень сердита на Чарльза за то, что он заставляет тебя столько работать.
— Чарли не виноват, — поспешно ответила Наташа. — Я сама просила не оставлять меня без дела. Чарли… Чарльз, — поправилась она, не подозревая, что слабый румянец выступил у нее на щеках. — Чарльз тоже хотел, чтобы я больше отдыхала, но он знает, что работа помогает.
Наташа попыталась набраться мужества и спросить Луизу о Блайт, но не знала, как это сделать. К тому моменту Чарльз уже много рассказал ей о себе, но ее интересовало мнение сестры о причине неудачного брака. Она постоянно задавалась вопросом, как можно бросить такого мужчину, как Чарльз. Он был необыкновенно добрым, внимательным, и одновременно самым тонким из всех мужчин, каких она знала. Интуиция подсказывала ей, что он заслуживает полного доверия. Они больше не целовались, во всяком случае так, как это было в кинотеатре. Желая ей спокойной ночи, он целовал ее в губы четыре раза с тех пор, и каждый раз именно он первый отстранялся. Он прав, конечно, но она понимала, что он знает — чем больше времени они проводят вместе, тем крепче становится их дружба. Когда он не приезжал к ней во время ее турне, она очень скучала по нему. Он говорил, что скучает тоже.
