Она думала о Марлоу. Марлоу с его кладами золота, его прекрасными манерами и эксцентричным поведением, его явным пренебрежением к любой опасности, физической или социальной. В Лондоне его будут сторониться. Он был слишком диким для этого общества. Но Уильямсбург - не Лондон, а колония Виргиния не - Старая Англия.
Это была новая земля, земля, где сосланный преступник мог благодаря своей хитрости и силе рук подняться до видного положения. Это было место, не похожее ни на какое другое на земле, и этому новому месту нужен был новый тип человека. Она думала, что Марлоу был именно таким человеком. И она делала большую ставку на свою правоту.
Наконец, она подъехала к большому белому дому как раз в тот момент, когда солнце уже начало путаться в деревьях на дальнем конце табачных полей. Она передала свою лошадь конюху, поднялась по ступенькам, как делала это много раз раньше, и шагнула в большую парадную дверь.
— Здравствуйте, миссис Тинлинг. Цезарь был там, чтобы поприветствовать ее своей изобретательной улыбкой, своим смуглым, добрым, морщинистым лицом. Глаза его постоянно щурились от многих лет пребывания на солнце, а на лбу и щеках до сих пор сохранились смутные следы какого-то языческого рисунка, которым полвека назад на Золотом Берегу была изуродована его кожа.
Она никогда не видела Цезаря в чем-то, кроме лохмотьев, но опять-таки она не видела его с тех пор, как Марло купил плантацию и освободил их всех. Пять лет назад Цезарь был слишком стар, чтобы работать в поле, но, тем не менее, Джозеф Тинлинг поддерживал его. С экономической точки зрения это было самым благоразумным поступком, заставив старого раба работать до смерти.
Но после освобождения Марлоу назначил его работать в доме вторым после Короля Якова, который дал старику легкую работу. Теперь на нем была чистая белая хлопчатобумажная рубашка и льняной жилет. Голые коричневые икры и широкие расставленные ступни от штанин белых бриджей Цезарь никак не мог привыкнуть к обуви. — Как дела, Цезарь?
— Это настолько близко к небесам, насколько мы, бедные души, можем об этом мечтать, миссис Тинлинг. Мастер Марлоу освободил нас, как и обещал.
Элизабет, конечно, все это знала. Люси держала ее в курсе того, что происходило в доме Марлоу, и у Люси все еще оставалось много друзей среди ее бывших товарищей-рабов. Но она позволила Цезарю продолжать и изобразила удивление и восторг.
— Теперь мы работаем за плату, — сказал Цезарь, — и складываем наши деньги, а мистер Бикерстафф покупает нам то, что нам нужно. А этот старый квартал рабов, мы привели в порядок. Теперь там, где старый Тллинг нас… — голос Цезаря оборвался от смущения.
— Не беспокойтесь. Я знаю, что моего мужа не любили и не должны были любить.
— Да благословит вас Бог, мэм, дело не в вас. Вы знаете, мы все любим вас. Представить не могу, как этот сукин сын так вас использовал, прошу прощения. Как я уже сказал, эти старые кварталы для рабов мы привели в порядок. И у нас там теперь свой маленький городок. Домики все побеленные…
— Я очень хочу увидеть ваш городок. Возможно, позже, — сказала Элизабет. Она услышала гордость в голосе мужчины, и это заставило ее тоже воодушевиться. Он такого заслуживал после целой жизни в рабстве.
Она презирала рабство, так как многое знала об их невольном труде, и только потому, что боялась оказаться изгоем, держала свое мнение при себе и не давала свободы своим немногочисленным рабам. — А теперь пойдем, и покажешь мне спальню мастера Марлоу.
— Ах, да, мэм. - Цезарь не был так уверен в этой просьбе. — Мисс Люси ничего об этом не говорила.
— О, это не большая проблема. Просто немного удовольствия, которое я хочу получить. Мистер Марлоу не возражал бы. Ты же доверяешь мне, не так ли?
— Ну, я думаю.
Они поднялись по широкой лестнице, Цезарь шел впереди. Мрак сумерек опустился на дом, и цвета стен и узоры на коврах стали менее отчетливыми в свете этого слияния дня и ночи. Элизабет следовала за ним, как будто она была чужой в этом доме, и она, действительно, чувствовала себя здесь чужой.
За два года, прошедшие с тех пор, как она была здесь, мало что изменилось; все казалось одновременно таким знакомым и таким странным. Дом наполнял ее смутным страхом. Во всех углах прятались призраки. В нем происходило мало хорошего.
Она надеялась, что Марлоу не выберет хозяйскую спальню в качестве своей собственной. Это была не та комната, которую она хотела видеть. Но, конечно, он выбрал именно ее. У него не было причин не делать этого. Цезарь остановился и открыл дверь, и Элизабет вошла в комнату.
Она была почти такой же, какой она ее оставила: большая кровать с балдахином на том же месте, платяной шкаф, кресло с подлокотниками и сундук. Не хватало только ее туалетного столика, а добавилась только стойки для оружия. В остальном это было то же самое.
