Вступили остальные матери, за ними женщины, звонко, высоко забирая, поддержали песню девчонки. Мужчины пока молчали, молчал и Гаор, хотя чувствовал, что протяжная и на первое впечатление монотонная мелодия словно приподнимает его, заставляя действовать, куда-то идти. Ни одного слова он не понимал, да и были ли слова? Просто… просто его… как в Валсе, когда вошёл, оттолкнулся от дна, а дальше тебя уже несёт, и только держи лицо над водой, чтобы не захлебнуться.
Запели мужчины, и Гаор открыл рот, давая вырваться наполнившей его изнутри неведомой силе. Зазвучали высокие голоса парней.
Двести голосов звучали то в унисон, то расходясь и переплетаясь сложным не повторяющимся узором.
Единой, ни на миг не прерывающей пение массой, они стронулись с места и пошли. Куда, зачем? – ничего этого Гаор не понимал и не хотел понимать. Чужая властная сила владела им, заставляла поступать так, а не иначе, будто его тело само по себе знало всё это и теперь делало должное, а он… Нет, он не мог и не хотел смотреть на это со стороны, и не сила внутри него, а он внутри чего-то огромного, что больше любого храма, больше… всего, больше самой жизни.
Краем сознания он вычленял из многоголосия знакомые по вечернему пению голоса, поймал лицо поющего Ворона, сообразил, что они вышли с рабочего двора на другой, примыкающий к фасадному, на огромный газон под переплетением пандусов и лестниц, куда только третьего дня завезли землю, видно, собирались пересевать. На границе бетона и взрыхлённой земли, остановились и, не прерывая пения, разулись. Вместе со всеми Гаор сбросил ботинки и шагнул вперёд, погрузив ступни в мягкую, прогретую дневным солнцем и влажную от выступившей росы землю.
Сами собой встали два круга, внутренний женский и наружный – мужской. Песня билась, вздымаясь и опадая, и Гаор вдруг различил знакомые слова:
Гаор шёл в общем кругу между Старшим и Тарпаном, чувствовал их руки на своих плечах и сам держался за них.
Направо, налево, вперёд, назад, припадая на одно колено и вставая, мотая головой в такт шагам, разрывая горло песней. Женщины вдруг как-то все сразу повернулись лицом к ним, и теперь два круга шли то в одном направлении, то в противоположных, сближались и расходились.
Перед Гаором мелькали знакомые, но неузнаваемые сейчас лица, ставшие в лунном свете совсем другими. И нагота, собственная и остальных, не смущает и не волнует, он просто знает, что иначе нельзя, не может быть, обдумывать увиденное, вспоминать и анализировать услышанное, выспрашивая слова, он будет потом, а сейчас есть только это: земля под ногами, луна над головой, и влага росы на теле. Мать-Земля, Мать-Вода, Мать-Луна, мы дети ваши, не покиньте нас, помогите нам…
Поют эти или другие слова? Неважно, это он молит об этом, простите меня, что на чужом языке зову, но примите меня… себя в жертву отдам, силу свою вам отдаю…
Круги всё теснее, уже в движении люди задевают друг друга, длинные волосы женщин при взмахах головой касаются мужских лиц, уже ощутимо тепло тел, уже руки расцеплены, и два круга становятся одним и движутся вместе, по солнцу. Правая рука мужчины на плече соседа, левая на плече женщины перед ним, у женщины левая рука на талии соседки, правая охватывает мужчину, притягивает его к себе. Круг окончательно рассыпается и какое-то время продолжается движением прижавшихся друг к другу пар. Песня стихает, и пары опускаются на землю, тёплую влажную землю, освещённую серебристо-холодным лунным светом, чтобы сразу и принять, и отдать им, трём набóльшим матерям, свою силу…
…Кто были эти женщины, с которыми он бился и катался по земле, Гаор потом не мог, да и не пытался вспомнить. Всё дальнейшее смешалось, перепуталось, но помнил одно: делал должное, что иначе было нельзя, и, хотя было уже тихо, та песня ещё звучала в нём, и делал он всё, подчиняясь ей, и, заснув прямо на земле, продолжал слышать её…
– Рыжий, – его тронули за плечо, слегка потрясли, – очнись,
Гаор со стоном открыл глаза и увидел белый диск луны на голубом предрассветном небе.
– Утро? – спросил он луну.
Рядом негромко рассмеялись.
– Светает уже, давай помоги мне.
Гаор сел и помотал головой, просыпаясь и вытряхивая набившуюся в волосы землю. Вчерашнее медленно всплывало в памяти. Он… ладно, это потом, а сейчас… он сидит голым на истоптанном газоне, а рядом стоит Старший в одних штанах, без рубашки и тоже перепачканный землёй и с граблями в руках.
– Иди, штаны надень, и мы сейчас тут быстренько, пока охрана дрыхнет.
