В небольшой импровизированной беседке в окружении узловатых старых ив сидел сам Петрович, его правая рука и предполагаемый преемник в этом деле, которого все звали почему-то по фамилии, Зимин, и бесценный кадр — отрядный врач Егор Николаевич Максимов. Зимин уткнулся в экран планшета, мониторя сообщения пикетов и поддерживая связь с городом. Максимов, не обращая ни на что внимания, что-то вычитывал на упаковке нового лекарства, впервые полученного от городских. Сам Петрович наслаждался покоем, столь ценным в начале маршрута, рассматривая пятна солнца, прыгавшие по фигурам его старых товарищей.
Экран планшета Зимина мигнул, тот вчитался в сообщение и поднял голову, всматриваясь в просвет между деревьев, по которому уже вели задержанного городского. Петрович, заметив его движение, с любопытством уставился туда же. Врач, впрочем, проигнорировал их, поглощенный увлекательным чтением. Довольный, улыбающийся Серега протолкнул в беседку молодого бледного парня, одетого в спортивные шорты, футболку и легкие беговые тапочки на ногах. Рука его была перебинтована на запястье, и на поверхности бинта отчетливо выделялось пятно подсохшей крови. Парень неловко осмотрелся, робко улыбнулся и, как показалось Петровичу, смущенно произнес:
— Здравствуйте.
— Здравствуй, Антон. Присаживайся, — указал на свободную скамейку Зимин.
Врач поднял голову, кивнул и профессионально уставился на бинт парня:
— Что у вас с рукой, молодой человек?
Тот сел на край скамейки и всмотрелся в бинт на руке, как будто впервые увидел его.
— Порезался.
— Как именно? — не унимался врач.
Парень поднял голову, всмотрелся в собеседника и неожиданно твердо, хотя и тихо ответил:
— Чип удалял.
Присутствующие переглянулись. Происходящее становилось все интересней, а странный городской вдруг словно изменился. Только что перед опытными караванщиками сидел молодой смущенный парень, и хотя внешне он остался прежним, со все тем же немного растерянным видом, внезапно показалось неловким разговаривать с ним, не представившись.
Зимин кашлянул:
— Ну, как тебя зовут, мы знаем. Меня можешь называть Олегом.
Петрович и врач одновременно открыли рты — они уже и забыли, какое имя было у Зимина.
Первым очнулся врач:
— Мне надо посмотреть, что у вас под повязкой.
— Егор Николаевич, я ценю ваш профессионализм, но позвольте нам сначала побеседовать с Антоном, — прервал его Зимин.
— Да-да. Извините.
Врач отложил упаковку, которую терзал до этого, и откинулся на спинку, продолжая бросать нетерпеливые взгляды на руку парня. Этот по-хорошему одержимый человек уже увидел цель, и теперь остановить его было почти невозможно.
Зимин нахмурился, постукивая друг о друга пальцами рук, и продолжил:
— Антон, решайте сами, будете вы с нами откровенны или нет, но, по-моему мнению, для вас единственный шанс добраться до той Балашихи — рассказать нам подробно, как вы здесь очутились.
Парень выслушал его, кивнул и вместо ответа задал неожиданный вопрос:
— Извините, вы хотите сказать, что я сам не смогу пройти пятьдесят километров?
Зимин ничуть не смутился:
— Ну, в тренажерном зале, я думаю, легко. Но, как ты заметил, Антон, здесь не город. И дело не в том, что ходьба по лесу и развалинам не то же самое, что и прогулка по парку.
— А в чем же? — перебил его набычившийся парень.
— Вы как себя чувствуете? — вмешался в разговор врач.
Парень выпрямился, уже собирался что-то ответить, замолчал и после паузы уже не так уверенно сказал:
— Вроде нормально, — немного помолчал, как будто прислушиваясь к себе, затем продолжил: — Я уже оставался без защиты, — он махнул рукой куда-то на восток. — Ну, там. В той Балашихе.
— Долго? — спросил Зимин.
— Да почти целый день!
— Да-а, — задумчиво протянул врач, внимательно разглядывая путешественника. — Может, и дошел бы, — он повернулся к Петровичу и добавил: — Сильной аллергии не видно, самый короткий инкубационный — суток трое. Если не есть и не пить ничего, — он кивнул каким-то своим мыслям, — Мог бы и дойти. Вполне. К тому же у него уже была экспозиция — кое-какой иммунитет мог сформироваться.
— Да что такого? — возмутился Антон. — У меня своя еда и вода.
— Так, — заговорил Петрович. — Достаточно. Ты, парень, не ерепенься. Ты к кому шел? К диким? Ну так считай, что уже пришел. Если мы решим, то поможем тебе дойти до поселка. Если нет, то вернем городским — они про тебя уже запрос делали. Давай, Антон, сбережем наше время. Рассказывай подробно, кто ты такой, чем в городе занимался, как в поселок попал, зачем из дома удрал? Давай-давай — времени мало!
Антон, услышав про то, что город уже им интересовался, сник, но потом, видимо, что-то решив, заговорил. Рассказ его был отточенный и ясный. Чувствовалось, что ему уже приходилось излагать его не один раз. Но это как раз было понятно. Не ясно только было, что заставило его пойти на этот отчаянный шаг, на побег. В сухом повествовании отсутствовало главное — мысли и чувства самого беглеца, его мотивы.
