В горах встречаются пьяницы и обжоры. Но они заметны на общем фоне воздержанности и целомудрия так, как заметен отвратительный лишай на красивом лице. В горах приготовляют бузу, араку и пиво. Буза, выдержанная несколько лет в земле, напоминает коньяк. Арака, прозрачная, светлая жидкость, почти без запаха, представляет собою особый род водки домашнего производства. Что касается пива, то, вот, клянусь, лучше горского пива не существует напитка во всей вселенной… Горское пиво «махсыма» делается на меду. Оно выдерживается от пяти до десяти лет. Оно черное, ароматное и почти прозрачное. Оно пенится и играет словно вино… Но никакое вино не сравнится с ним во вкусе и приносимой пользе. Секрет приготовления махсымы строжайшим образом сохраняется в горах. И да сохранится навеки! Пусть тот, чьи губы касались пенного напитка гор, возблагодарит щедрое гостеприимство сынов Эльбруса и не пытается выведать секреты этой бедной благородной страны. А тот, кому не приходилось испытывать наслаждения горским пивом, тот пусть знает: ликер, изготовляемый в католических монастырях, при сравнении с махсымой напоминает постное масло, шипучее вино, возделываемое на полях провинции Шампань, – это жидкая водица. Слабо окрашенная и чуть-чуть газированная. Сравнивать нашу махсыму с английским виски я не хочу. Я не хочу оскорблять искусство моих друзей и сородичей.
Итак, махсыма – это расплавленный рубин в хрустальном бокале. Махсыма – это то, что испытываете вы, целуя свою возлюбленную после многолетней разлуки. Махсыма – это жемчужные капли росы, осевшие на утомленный солнцем цветок и давшие ему новую жизнь. Больше нет ничего, с чем я осмелился бы сравнить махсыму…
И этот напиток горец должен уметь изготовить и подать его в сработанной его же руками деревянной чаше, именуемой «ченак».
Без сомнения, Тенгиз был настоящим горцем. Он в совершенстве владел способами землепашества, скотоводства и коневодства. Но сверх этого Тенгиз был еще охотником.
Горец не обязан быть звероловом, как не обязан уметь играть на агач-кобузе и рассказывать по вечерам легенды о временах минувших и о таинственном племени нартьянов – горных богатырей. Однако тот, кто охотник, уважаемее того, кто не охотник. Тенгиз был лучшим охотником не только в Безенги, но и во всей Балкарии. Тенгиз знал все оленьи тропинки и мог часами говорить о том, где и как они пролегают, сколько поворотов, какие ведут к водопою, а какие к заповедной трущобе, где разыгрываются бои самцов и игры при свете луны. Он знал историю каждого медвежьего семейства и главнейшие события их жизни за последние сто лет. Туры и горные козы составляли как бы мелочь его охотничьего хозяйства… И только о жизни диких кабанов и свиней он не знал и не желал знать ничего. Если приходилось Тенгизу повстречаться случайно в лесу с этим свирепым (свирепее медведя) хищником, он, не всматриваясь, пристреливал его и, совершив очистительное омовение в ближайшем ручье, больше уже не вспоминал о попавшейся на дороге скверне.
Местонахождение железных, серебряных, оловянных и свинцовых руд Тенгиз знал так же точно и безошибочно, как мы знаем названия наших пальцев на правой и левой руке. Охотник-горец должен знать, где находить свинец для пополнения запасов дроби и пуль. Ради приобретения этих вещей горцы не сходят в долину. При нужде они идут к девственным свинцовым копям, отламывают себе необходимое количество металла и, вернувшись домой, без всякой обработки льют дробь и пули… Балкарские горы велики и богаты!
С тех пор как Тенгиз передал хозяйство старшему сыну Кумуку и перестал ходить на охоту, жизнь его обеднела и изменилась. Он не был грамотным ни по-арабски, ни тем более по-русски. Искать развлечения в чтении и письме он не мог. Как же проходил его день?
Ранним утром, за час до восхода, он поднимался с постели, брал с собой коврик и кумган с холодной водой из протекавшего через их двор источника, и выходил к восточной стене дома. В ожидании солнца он совершал утренний намаз, так что призыв муллы к молитве заставал его склоненным перед той страной света, где находится могила Пророка и откуда восходит солнце. Помолившись, он шел величественно и медленно в противоположный угол двора, где находились конюшни. Тенгиз был настолько деликатен, что не позволял себе даже глянуть в те отделения, где стояли кони сыновей и общие, обслуживавшие все хозяйство. Нет, Тенгиз направлялся в отделение своего верного старого Ак-кая (Белая скала), так же как и он – молчаливо и смиренно, ожидавшего Азраила – ангела смерти. Высокий, совершенно белый, без всяких отметин конь встречал его неизменным, ласковым ржанием. Тенгиз задумчиво гладил его холку и шею, вытирал рукавом черкески бело-желтую пленку, скопившуюся за ночь в углах глаз, подкидывал сено.
