Но ради Всевышнего Бога, поведите меня к человеку, который окончательно решил, что солнце прекраснее луны!.. Даут-Хан легка и грациозна. Когда она танцует, она серебряный дождь, струящийся сквозь паутину золотых ветвей. Когда она выносит гостям на старинном подносе чаши, наполненные прозрачной бузой, кажется, будто белая ласточка неслышно несется над ковром. Гордый отец улыбнется, бывало, а пораженные гости глядят в смятении друг на друга и словно спрашивают один другого: на земле ли мы еще или уже вознеслись на небо?.. Фатимат красива, но не поражает своей красотой. Но если существуют на свете руки, более породистые, тонкие, более утонченные в изящности очертаний и более достойные почитаться царицами рук, – то вот, я ставлю мою жизнь против фальшивого медяка, прокушенного цыганом!.. И наконец, последняя из сестер – маленькая Сафиат. Она выглядела бутоном гвоздики, таким же нежным и обещающим.
Она находилась в той поре, когда благоухание младенчества только-только начинает сочетаться с ароматом юности. Каждый, кому доводилось всмотреться в сияющие чистотой и разумностью глаза Сафиат, уходил с душой просветленной, спокойной и убежденной, что земля отражает небо.
Согласно преданию, сотни и сотни лет назад их отдаленный предок таубий Келемет был на охоте. Вторые сутки он гнал перед собою громадного тура, быть может, того заколдованного тура, который приводит охотника зачарованной тропой к невидимой пропасти и увлекает в нее. Бросив ослабевшего слугу, Келемет поклялся, что один из них – или он, или тур – в этой гонке найдут конец. Уже давно из колен Келемета сочилась кровь. Он потерял папаху. Поскользнувшись, он содрал кожу с плеча. Теперь он свободно владел лишь правой рукой. Измученный, полный отчаянной решимости, но смертельно усталый, он оставил за собой границы родной земли, пересек землю аланов и уже приближался к ущелью, ведущему к той стороне хребта, – к Грузии.
Здесь, в виду Казбека, он снова приблизился к туру на расстояние выстрела. Тур оглянулся и будто поглядел на него. Келемет вскинул ружье, прицелился и уже готов был спустить курок, но в этот момент услышал плач. Плач человека. Пораженный, он двинулся навстречу голосу. В углублении между скалами лежал воин, вооружение которого обнаруживало в нем крестоносца, а над ним склонилась девушка, скрывавшая плачущее лицо на груди воина. Тогда понял Келемет, что увлекший его тур был посланец судьбы, и забыл о туре. Он помог плачущей девушке похоронить отца, знаками и восклицаниями дал ей понять, что она может рассчитывать на его покровительство. Через несколько лет девушка эта назвалась женой Келемета, и от нее пошло потомство красавиц с сияющими глазами и волнистыми волосами цвета меди, золота и звездных лучей.
Все женщины из этого рода жили в горах. То, что называется наукой или образованием, им было незнакомо. Они не умели писать. Но их руки обладали совершенным знанием кройки, шитья, вышивания, приготовления теста, еды, напитков и сластей. Каждая из них должна была бы считаться мастерицей в любой из перечисленных здесь областей. Сверх того, горская женщина является воспитательницей детей: своих и чужих. Чужие дети попадают под ее начало благодаря обычаю аталычества, т. е. установлению, наряду с родством по крови, еще родства по материнскому молоку. Это происходит так: одна семья передает другой семье совсем маленького грудного ребенка, через несколько лет получает обратно того же ребенка, но уже с начатками воспитания, лет семи – иногда меньше, иногда больше. Обычай этот держится с тех времен, когда родство считалось исключительно по материнской линии (эпоха матриархата)…
Чему же учит горская женщина? Или можно еще свысока полупрезрительно спросить: «Чему может научить эта темная неразвитая женщина, не имеющая понятия о театре, университете и культуре?»
Горская женщина прежде всего учит верности религии отцов и верности обычаям. При этом, не обладая философической подготовкой, она и не пытается, конечно, внушать ребенку отвлеченные принципы. Нет, для нее все сводится к тому, чтобы научить ребенка всегда и всюду сознавать свою принадлежность к некоторому целому – к семье, роду. «Если ты дашь слово (говорит учительница-мать, вообще женщина) и если не сдержишь его, то прогневаешь Аллаха и оскорбишь своего отца, деда и всех близких. Глядя на тебя, все будут думать, что и твои родные способны изменять данному слову. Никто не будет им верить. И так один неверный твой шаг повлечет срам для всей фамилии…»
