Наконец, все было готово: дымящаяся баранина стояла на столе, перед каждым гостем поблескивала рюмка, наполненная до краев. Жанхот сидел некоторое время, опустив голову и зажмурив глаза, потом внезапно и резко поднялся, словно ощутив в себе внутренний толчок. Вслед за ним, в полном безмолвии и бесшумно, поднялись гости.
Жанхот сказал:
– Уважаемые старики, и ты, Дадаш, и вы, молодые люди. – Он кивнул в сторону молодежи, стоявшей у дверей и вдоль стен. – Высокая честь сказать первое слово выпала на долю того, кто стоит сейчас перед вами, отягченный волнением и думой. Присутствие Дадаша, в жилах которого струится кровь Келемета, присутствие достойнейших людей здешнего аула (да не истребится народ его вовеки!), присутствие молодежи, желающей послушать нас, стариков, – все это действует на меня так, как солнце действует на снеговые вершины: солнце воспламеняет их, а вы – вы воспламеняете меня… Вы ждете от меня какого-нибудь особого слова. Но я не посмею нарушить старый обычай. Я поднимаю этот бокал (да будет на нем благословение Аллаха!) в честь и память предков этого дома! Да сохранится род Келемета вовеки, да не нарушится поклонение предкам этого дома!..
Жанхот вылил несколько капель араки на пол – в память умерших членов семьи Дадаша – и потом опорожнил рюмку. Все остальные, ответив Жанхоту дружным «амин!»[47], поступили точно так же. Теперь можно было приняться за еду. У всех появились в руках длинные узкие ножи, которые служат и ножом и вилкой. Ножи эти прячутся в особые ножны, приделанные к тыльной стороне кинжала.
По прошествии времени, приличного для утоления первого голода, Жанхот обратился к соседу справа с просьбой сказать слово. Сосед справа был самым старым из приглашенных. Он уже плохо видел и слышал. Его глаза, видевшие восемьдесят смертей и восемьдесят воскресений природы, были скрыты густыми нависшими бровями. Его руки, более полувека работавшие над землей и три четверти века державшие повод коня, теперь не могли удержать рюмку. Он было поднял рюмку, но тотчас опустил и, говоря, держал ее обеими руками, поставив на стол.
– Когда поет соловей, – сказал старец, – тогда умолкает всякая птица, потому что соловей поет хорошо. Ты, Жанхот, кажешься мне соловьем… А когда из груди орлиной вырывается крик гнева или радости, тогда и соловей умолкает… Но я не орел. Однако я посмею нарушить твое пение, наш дорогой Жанхот, чтобы рассказать об орле… Послушайте, вы, мои братья, и ты, мой сын, – он простер руку в сторону Дадаша, – и вы, дети… Тот, кто говорит «Келемет», тот говорит «орел». Потому что это одно. Когда мне было столько лет, сколько маленькому Келемету, наши старики (вечная им память!.. «амин» раздалось со всех концов стола) говорили так: Белый Царь на Севере, Султан в Стамбуле, Келемет в горах… Я говорю об этом для того, чтобы вы знали. Пройдет время, и еще время, но пусть остается память о Келемете… Я сказал.
Между тем были поданы два блюда из курицы. Одно – курица под острым белым соусом, другое – белое куриное мясо, расщепленное на волоски и прожаренное в масле. Сидевшие за столом старики время от времени передавали молодежи куски хлеба, мясо, рюмки араки, и все это съедалось и выпивалось ею стоя. По предложению Жанхота, присутствующие произносили речи. Когда круг речей замкнулся, Жанхот снова налил рюмку и поднялся. Теперь лицо его улыбалось, и все видели, что официальная часть сидения кончилась и начинается дружеская беседа.
