А Хабыж! В кроваво-алой черкеске, обшитой вокруг пояса и на локтях кожей, с грудью, похожей на щит, прикрепленный Олегом к вратам Царь-Града, с головой, закинутой назад, – он весь будто вышел из времен монгольского нашествия и был соратником Аттилы, царя гуннов. Предки Хабыжа считались татарами. Это они передали ему широкоскулое лицо и глаза навыкат, мгновенно сменявшие выражение добродушия на свирепо-гневное. Их кровь приливала к сердцу и заставляла трепетать жилы на лбу. О, недаром в его имени была частица «быж», что значит «бешеный».
С началом войны Хабыж добровольно вступил в славный Кабардинский полк. За отличную храбрость и неоднократные боевые заслуги его произвели в офицеры. Случился отдых. Знаменитую Дикую дивизию, первым полком которой был Кабардинский, отвели в глубокий тыл.
Великий князь Михаил Александрович [51], родной брат царя, бывший в то время начальником дивизии, приказал устроить офицерские скачки и призовую рубку. Не мог Хабыж участвовать в состязании на скорость коня: слишком велик его вес, даже Ураган не унес бы семипудовую тяжесть. Но призовую рубку Хабыж пропустить не мог. Он выехал, держа поводья в левой руке, а правой опираясь в бок. До атласного отлива начищенный Ураган играл и вскидывал ноги. Неподвижно сидел Хабыж, молчали сжатые губы, над прищуренными глазами змеились взволнованные брови. Время от времени он незаметно притрагивался к «гурде», будто проверяя, здесь ли клинок, составлявший гордость многих поколений его семьи. И вот укрепили пирамиду глины на высокой подставке.
Один за другим промчались всадники, и после каждого взмаха неподвижной оставалась глина, ловкий удар просекает глину и оставляет ее на месте. Убрали глину, расставили четыре лозы: две справа, две слева, хорошо рубит тот, кто рубит и правой, и левой рукой. На этот раз несколько состязавшихся отъехали в сторону: не удалось срубить лозу! И опять расставили лозы, опять справа и слева, но уже не четыре, а восемь и через каждую пару – барьер. Двое джигитов прошли через эти препятствия, пятеро оставили поле.
Великий князь подъехал к этим двоим. То были Хабыж, приближавшийся в эти времена к сорока годам, и молодой, только что выпущенный из училища корнет.
Великий князь сказал:
– Оба достойны первого приза!..
– Как, – рассердился Хабыж, – я и этот молокосос? Ваше Высочество позволит мне сделать еще один заезд?..
Когда, по указанию Хабыжа, поставили двенадцать лоз, шесть справа и шесть слева, а промежутки заставили барьерами, собранными со всех полков. Хабыж выехал на Урагане, весь грозный и стремительный, как удар меча. Он заставил Урагана присесть на задние ноги и потом взвиться в огромном скачке. Он махнул шашкой, и она спела песню о головах, отлетающих прочь. Должно быть, так выезжали былинные богатыри, вызывая на единоборство. Но единоборства не было. Был Хабыж на Урагане – один с зубами, оскаленными гневом, и шашкой, судорожно зажатой в руке.
«Йа-Алла!» – вскрикнул Хабыж, и вот – понеслась буря. Ураган развил ураганный карьер. Глазу невозможно было уследить мелькание подков. Взмахи клинка, блистательного дамасского клинка, учащались тем больше, чем дальше уходил конь.
Победительно и гордо возвращался Хабыж. С коня падали клочья белесоватой пены. В глазах всадника горели костры. Он подкидывал шашку к небу, и она падала прямо в руку, как будто в руке был зажат магнит. Для такой рубки – нет равноценного приза. И разве для приза выезжал Хабыж?..
Но прошли времена и сроки. В одно туманное утро, когда вершина далекой Шипки, обливаясь слезами, прячется от людского взора за облака, когда содрогается порывами холодного ветра листва на Балканах, я проходил в одном из городков Розовой Долины мимо мечети. Ноги мои, обутые в английские танки, разбрасывали грязь. Зябнущие руки искали тепла, но их нельзя было спрятать в карманы, потому что они держали топор. Я возвращался с работы и думал, что приду домой, и мне удастся сварить картошку.
Какой-то неясный силуэт отделился от двери мечети, и, медленно перебирая ступени, сошел вниз. Странный балахон, нечто среднее между дамским капотом и растерзанной солдатской шинелью, едва прикрывал могучее тело. Небольшая облезлая шапчонка не умещалась на великанской круглой голове. На ногах этого несчастного существа были одеты ночные туфли, без задников, турецкого фасона. Я присмотрелся к давно не бритому лицу понуро шагающей фигуры… Боже мой!.. Да ведь это Хабыж!..
– Хабыж-цуг! – крикнул я, и в горле моем остановился режущий ком.
Я бросил топор на землю и кинулся в раскрытые объятия плачущего Хабыжа.
– Хабыж, Хабыж… – только и мог повторять я.
А он молчал и всхлипывал, как всхлипывает ребенок, утративший и снова нашедший мать. Невдалеке уже находился дом, в котором я жил. Усадив Хабыжа за верхний почетный конец стола, я побежал в лавки, чтобы в один раз истратить деньги, рассчитанные на неделю. Конечно, я купил и араки. Правда, не нашу, не кабардинскую и не балкарскую араку, а ту, что варят болгары из слив и называют сливицей. Но это была все-таки арака, и была эта арака горче слез…
