А утром мы одевались, чтобы идти на службу, и ремни, портупеи, кобуры с пистолетами нам отдавала фрау Мюллер, которая снимала снаряжение с нас пьяных и прятала, чтобы утром возвратить нам это с милой улыбкой.
Знание немецкого языка, конечно же, не хватало. Правда я учил в школе немецкий, и, кроме того, кое-что понимал на идиш, так как дома родители говорили на идиш. Однажды, в первые месяцы после войны, был случай, когда мой немецкий язык довел одну немецкую семью до хохота, хотя они относились к нам с почтением (Победители!). В Германии, в первые месяцы после войны было достаточно русских, угнанных немцами из СССР. Мы познакомились с молодыми парнями, которые уже хорошо говорили по-немецки. И они предложили нам познакомиться с немецкими девушками. Привели нас в семью, очень приличную, ещё молодая мама и две дочери. Нас там хорошо приняли. Всего нас было два офицера и один очень приличный русский молодой парень. Мы сидели в гостиной, разговаривали, а немки стали накрывать на стол к чаю. В основном это была посуда: чашечки, тарелочки, но потом появились и бутерброды. Тогда я, гордясь, своим немецким языком, захотел сказать, что у них много закусок, но сказал, так, что они стали хохотать, убежали в другую комнату и там корчились от смеха прямо на полу.
Оказывается, я перепутал похожие слова. Хотел сказать: «как много у вас закуски,» что в то время это было редкостью: «So fil schpeise», но вместо слова «шпайзе» (закуска) я сказал «шайзе» (говно). Можно теперь представить, как это тогда выглядело: красивая посуда, красивые девушки, и вдруг такие слова.
Потом, конечно, я стал говорить лучше, но местный берлинский диалект сильно отличался от правильного немецкого языка, который назывался «Bunen deutsch («бюнен дойч», «бюне» – сцена), то есть театральный. Моё свободное владение языком позволило мне впоследствии в Академии сдать экзамен по немецкому на полгода раньше других слушателей, а мы учили язык полтора года. Поэтому я вместо уроков немецкого шёл в анатомичку, чтобы зубрить названия по латыни.
Но пока я посещал уроки немецкого языка, случалось много казусов из-за моего простонародного диалекта. Так, например, по-немецки «я» - произносится «их», но я говорил – «ики». Вместо «дас» я говорил «дэт» и так далее. Наша преподаватель немецкого языка в академии была красивая и молодая женщина. Она всегда приходила в ужас от моего немецкого произношения.
Нам давали для перевода тексты на медицинские темы. Кстати моя Инна, когда учила латынь, то переводила тексты про овечек, про леса и речки. А я должен был перевести слова: «У больного была рвота».
После того как я с ходу перевёл этот текст, то наша учительница заморгала крашеными ресницами, схватилась за голову и стала говорить по-немецки «фурхбар», то есть «ужасно».
Оказывается, что я употребил слово, которое было в Германии, употреблялось в нашем обиходе, но это слово означало не «рвота», а «блевота».
Учительница отказалась мне переводить сказанное слово, но я пошёл в фундаментальную библиотеку на Пироговской набережной и в огромном словаре нашёл сказанное мною слово. Оказывается, что рвота – это «эрбрехен» (кстати, на идиш звучит так же), а «котцен», которое я употребил, означает «блевота». Я представляю себе, как выглядел бы медицинский текст: «у больного была блевота».
В Германии я пробыл после войны до июля 1947 года, после чего уехал поступать в Военно-Медицинскую Академию.
Как я решил поступать в Военно-Медицинскую Академию? - Случайно!
Я хотел поступить в Артиллерийскую академию и даже написал туда, но мне тогда ответили, что в академию принимают с должности не меньше должности командира батареи или роты. А я был взводный, младший лейтенант.
В то же время наш фельдшер, старший лейтенант Корейко, готовился к поступлению в Медицинскую Академию, куда принимали с любой должности. На курсах по подготовке в Академию при доме офицеров преподавал математику майор Кваша (еврей, конечно), так он меня уговорил поступать в Медицинскую Академию. Кваша говорил: «Хотя бы шесть лет поживешь в Ленинграде». Ну, я и подал документы в медицинскую академию вместе с фельдшером, который, кстати, туда не поступил, поскольку получил двойку на сочинении. Всего нас из Германии поехало поступать 23 человека, а поступили 3. Конкурс был тогда 10 человек на место.
Но я, заканчивая воспоминания о жизни в Германии, хочу вернуться в город Ратенов, расположенный в 80 км западнее Берлина.
Первый год у нас в части (в бригаде) было много венерических болезней. Из 120 офицеров, кажется только 5 не болели триппером[18]. Я, конечно же, в числе этих пяти. Я избегал случайных связей, хотя некоторый риск подцепить заразу всё же был.
