Судьба его сложилась трагически, думаю, как и у всех работающих на Лубянке, которых уничтожили за то, что они много знали. Звягин Борис Иванович, 1916 года рождения, вместе со своим братом во время Гражданской войны остался без родителей и вырос в детском доме. Он вместе с моей старшей сестрой Лилей, 1917 года рождения, учился в Московском Книготорговом техникуме. Из техникума его взяли в школу НКВД, думаю, что кадр для органов он был подходящий – родных то нет! После окончания школы Бориса сразу взяли на Лубянку в Комиссариат внутренних дел, который потом стал называться НКГБ, а потом МГБ, а потом КГБ.
Борис женился на моей сестре Лиле в 1936 году. Я помню, что мои родители очень плакали, они были против, так как, во-первых, Борис не еврей, а, во-вторых, он из детского дома. Для родителей евреев это было ужасно!
Борис был очень хороший человек. Я помню, как он писал моим родителям, что в нашей стране нет разницы между национальностями, и что он Лилю любит. Знал бы он, чем это кончится!
Ему тогда дали комнату в коммуналке с тремя соседями. Одну комнату! А у них родилось двое детей. Утром за ним приезжала машина, а ночью его привозили домой: они ведь работали по ночам. Он всё время работал на Лубянке, только во время войны был на фронте, но не воевал там, как я, а был в органах СМЕРШ. После войны вновь вернулся на Лубянку и дослужился до подполковника. И вот в 1951 или 52 году его решили представить на полковничью должность. И при оформлении документов вдруг вспомнили, что его жена еврейка! А это было в то время, когда начиналось «дело врачей», когда евреев преследовали. Я тоже в это время «попал под полёт истории».
Борису предлагали развестись с женой, но у него было двое детей и он отказался. Стали проверять родословную родственников жены. И оказалось, что отец жены в 1929 году был «лишенец», то есть был лишён избирательных прав, а Борис об этом в своей биографии не указал. Правда и мы ничего и не знали об этом. Позже, при новой проверке органами эта история не подтвердилось, так как решение о лишении избирательных прав было отменено. «Лишенцами» считались люди эксплуатирующие чужой труд, то есть имеющих наёмных рабочих, А у папы их никогда не было, хотя у его брата такой работник был. Но, поскольку фамилия у моего отца была такая же, как у брата, то он и попал в «лишенцы» за компанию.
Тем не менее, Бориса тогда отстранили от работы, три месяца он был за штатом, а потом его перевели в милицию следователем по особо важным делам. В то время ему было 37 лет. Потом он заболел, у него оказался ревматизм, и ему сказали, что из-за осложнения на сердце ему надо обязательно лечь в госпиталь КГБ. Борис просил Лилю, чтобы его не отправляли в госпиталь КГБ (он знал, что это такое). И в госпитале через две-три недели Борис умер. Лиле сказали, что у него был рак печени. Причем врачи отводили глаза, когда говорили диагноз, да и Лиле намекали сослуживцы Бориса, что его убрали, потому что знал много.
Зато похороны Борису устроили пышные, перекрыли улицу, впереди ехали мотоциклы, и похоронили его почти в центре Москвы в Лефортово, на старом немецком кладбище. Я не был на его похоронах, так как в это время уже был в Арктике.
Когда Борис умер, ему было ему 39 лет. Он Лиле никогда не рассказывал о своей работе, лишь однажды признался, что ему приходилось стрелять в затылок, когда вёл арестованных на допрос. Это же в 1938-39 годах и он оказался в самом пекле. И что, он мог не стрелять в какого-нибудь врага народа командарма или троцкиста? Его самого бы тогда убили. Вот за это он и поплатился жизнью. Был Борис очень хороший человек. Лиля тогда осталась вдовой в 38 лет с двумя детьми: Тане было 14, а Володе 8 лет.
Ненастоящая зима
Сейчас, когда в Иерусалиме я живу уже не первую зиму, с особым чувством вспоминаются настоящие русские зимы, с большим снегом и крепким морозом.
Я родился в Арзамасе, в Нижегородской области и все свое детство и юность провел в этом городе. Вот там была зима – так зима! Всю зиму лежал снег и держался мороз. Зимой все вокруг ходили в валенках и без всяких галош, о которых и понятия не имели. Если валенки протаптывались, то их снизу подшивали войлоком. И так всю зиму, то есть - до конца марта.
Снега всегда было много. Помню, что по бокам дороги была проложена лыжня, и мы на лыжах по ней катались всю зиму. Когда я учился уже в старших классах, то на лыжах по вечерам мы катались с девочками.
Весной, когда накопившийся за зиму снег таял, то повсюду текли ручьи, полноводные, как реки, - не перешагнуть. Мы, дети, в таких ручьях пускали кораблики, сделанные из бумаги или из древесной коры.
Зимой 1942-43 года, я был уже в армии, начинал свою службу в зенитном училище, расположенном в городе Горький (сейчас это Нижний Новгород). Служба моя, она же и учеба, проходила в зенитной батарее над Окским мостом, там, где Ока впадает в Волгу. В этом месте у великой русской реки очень крутой и высокий обрыв. Зимой весь этот берег был занесен глубоким снегом.
