Так в Петербурге закончился исторический день 18 октября 1905 года. 19 октября принесло нам ужасный удар. Изо всех концов России через бастующих телеграфистов стали доходить вести, что во всех городах и городках начались ужасные погромы, преимущественно еврейские, в которых принимают участие черносотенные элементы вместе с полицией и жандармами. Во многих городах эти бандиты громили также передовую русскую интеллигенцию. О подробностях этих погромов мы узнали через несколько дней, но даже первые сведения были таковы, что волосы дыбом вставали. Было ясно, что царские сатрапы решили взорвать значение Манифеста 17 октября, вырванного рабочим классом у царского правительства, и погромы были началом атаки, которую реакция предпринимала против достижений русского народа.
Время реакция выбрала удачное. Психологически всеобщая забастовка закончилась 19 октября. Объявление Манифеста было как будто сигналом, чтобы рабочие возобновили работу на заводах и фабриках. Начали работать железнодорожники в Москве и Петербурге, и за ними последовали другие города. Начали работать телеграфисты. 20-го в Петербурге вышли все газеты, все без цензуры – так постановил Союз редакторов. Одним словом, народ сложил оружие как раз в тот момент, когда реакция начала силой вновь занимать свои позиции, потерянные за последние месяцы до 17 октября.
Некоторый восторг еще царил в Петербурге 21 и 22 октября, когда правительство объявило об амнистии для политических заключенных.
Прибыло много политических эмигрантов из-за границы, и несколько вечеров их водили по заводам и фабрикам, где их выступления вызывали небывалый энтузиазм. Но вести о размерах и кровавом характере погромов были одна страшнее другой, и настроение рабочих и всех передовых людей в Петербурге с каждым днем становилось хуже и тяжелее. Высокопоставленные черносотенцы и их подчиненные опять собрали свои силы, и все чувствовали, что они твердо решили задушить только что рожденную свободу.
С большими трудностями добрались до Петербурга делегаты разных городов, где происходили погромы, и от них наш еврейский Центральный комитет узнал, что погромы были организованной кампанией, и не было никаких сомнений, что главным организатором был полицейский департамент.
В это время и в Петербурге показались признаки того, что черносотенные элементы готовятся выступить в столице и рассчитаться с рабочими и евреями. Образовалось общество, которое поставило себе цель бороться против революции и анархии и еще одно черносотенное общество под названием «Камора [18] народной расправы». В конце октября в Петербурге прошли слухи, что реакционные элементы готовятся убить всех известных деятелей революционного движения. Эти слухи были серьезные, потому что почти ежедневно целые шайки нападали на активных студентов и знаменитых рабочих и избивали их чуть не до смерти. Темные, подозрительные элементы организовывали патриотические манифестации с флагами и пели «Боже, царя храни».
Трудно передать, какие горькие настроения были у рабочих и у интеллигенции, которые принимали активное участие в революции. Опасность организованного правительством погрома стала реальна и серьезна, и рабочие решили вооружиться и готовиться к сопротивлению против убийц и грабителей, которых правительство намеревалось выпустить изо всех темных углов.
29 или 30 октября в Петербурге распространился слух, что Трепов и полицейский департамент решили начать свою штрафную экспедицию еврейским погромом. Общее мнение об убийственной тактике правительства было единогласным: все были уверены, что еврейский погром в Петербурге неминуем. Между евреями возникла паника, и эта паника увеличилась, когда обнаружили на дверях многих еврейских квартир в разных кварталах Петербурга кресты, написанные мелом. Понятно, что это было сразу объяснено как знаки, которые должны были указать погромщикам, кого надо грабить и даже убивать. И тогда евреи начали в страхе и отчаянии бежать из Петербурга. Куда? Понятно, в Финляндию, где можно было спрятаться и от погромщиков, и от преступной русской полиции. Там, в Финляндии, можно было быть уверенными, что финская полиция не допустит погрома. Сколько сотен, а может быть, и тысяч евреев убежали тогда из Петербурга в Финляндию – не узнать. Но я помню, что Выборг был переполнен еврейскими беженцами. Я старался успокоить мою семью и моего друга Эйзенберга, который имел большие связи с высокопоставленными чиновниками. Он требовал, чтобы я сейчас же отправил свою семью в Выборг, что опасность погрома велика, и на моей двери тоже был нарисован крест. Я согласился и отправил в Выборг свою жену с двумя маленькими детьми и русскую няню. В Выборге я еле нашел дом, куда впустили мою семью. Город был переполнен испуганными, несчастными евреями.