17 октября – это был критический день. В рабочей среде начали распространяться пессимистические настроения. Они надеялись, что солдаты не пойдут против народа и откажутся стрелять. И вдруг оказалось, что они готовы выполнить всякий приказ своих офицеров. Это рабочие поняли и почувствовали. Что же делать? – спрашивали они друг друга. Сложить оружие – это ведь поражение. Выступить против военной силы? Да, но для этого надо иметь оружие, и рабочие массы обратились к своим социалистическим агитаторам, которые все время взывали к вооруженному восстанию, с просьбой дать им оружие. Можно было подумать, что пришел долгожданный момент начать революционное восстание, о котором революционные партии и особенно большевики столько мечтали, говорили и писали. Агитаторы обрадовались и обещали назавтра раздать рабочим нужное оружие. И тут обнаружилось все преступное легкомыслие воззвания готовиться к вооруженному восстанию.
Хорошо знакомый мне революционный деятель и талантливый ученый В. Войтинский в своих воспоминаниях описывает вот такую глубоко драматическую сцену.
В здании консерватории собрались 25 членов ораторской части большевистской партии. Все усталые, измученные, настроение у всех ужасное. Рабочие злятся, что ничего не делается. «Ну, мы бастуем, – говорят они, – мы приостановили всю жизнь в Петербурге, и что будет дальше? Дайте нам оружие». Естественно, что агитаторы обратились с тем же требованием в Центральный комитет большевистской партии и сидели в консерватории, ожидая ответа. Наконец, пришел представитель ЦК партии, встретили его холодно и недружелюбно, и сразу один из 25 агитаторов набросился на него. «Целый месяц, – начал он зло, – призывали мы массы к вооруженному восстанию. Сейчас пришел этот момент. Массы вышли на улицы и требуют оружия. На какие резервы оружия мы можем рассчитывать?» На этот трагический вопрос делегат Центрального комитета ответил: «Мы сделали все, что могли, но оружия у нас нет, у нас есть 30 браунингов, и мы разделим их между агитаторами».
– Вы шутите, – вскрикнули несколько членов собрания.
– Нет, это правда, это все, что у нас есть.
– Почему вы нам раньше об этом не сказали?
– Мы надеялись получить оружие.
Все замолкли. Наконец, один из нас, пишет Войтинский, обратился к делегату:
– Вы вели себя как провокаторы в отношении нас и заставили нас тоже вести себя как провокаторы в отношении рабочих масс.
Делегат старался их успокоить и объявил им последнюю декларацию большевистского ЦК. Смысл декларации был таков: так как забастовка потерпела поражение и в Петербурге ожидаются большие аресты, комитет предлагает всем известным ораторам поскорее уехать в провинцию. Партия обеспечит их фальшивыми паспортами и денежными средствами.
«Но это же подлость», – закричал один из агитаторов. «Из-за вас (комитета) мы стали провокаторами, и сейчас вы хотите, чтобы мы стали дезертирами», – в большом волнении вскричал другой.
Удрученными разошлись обманутые молодые люди. Они были уверены, что всеобщая забастовка закончится ужасной катастрофой.
В тот же вечер и почти в тот же час состоялось собрание в зале «Вольного экономического общества». Собрание было созвано «Союзом союзов». Там настроение было бодрое, и народ твердо верил, что всеобщая забастовка кончится победой для русского народа. Были произнесены речи об удаче забастовки, и все были согласны, что надо всеми средствами поддерживать бастующих. В зале было шумно. Делились слухами о том, что происходит по всей России. Судя по информации, которую передавали бастующие телеграфисты, там присутствовали виднейшие представители всех союзов и петербургской демократической и социалистической интеллигенции.
Вдруг является писатель Ашешов с бумагой в руке. «Вот корректура – лист царского манифеста, который только что напечатали в государственной типографии». Все бросились к нему, помню, что его чуть ли не задавили, и кто-то вслух прочел бумажку. Это был известный Манифест 17 октября, в котором царь Николай II обещал созвать собрание видных представителей народа, у которых будут права объявлять законы. «Новый закон не будет иметь власти, – говорилось в манифесте, – если не будет принят в Государственной думе». Дальше там было упомянуто, что русский народ получит все политические свободы: свободу печати, свободу созывать разные общества, союзы, свободу совести и т. д.
Впечатление от этого манифеста было огромное. Все чувствовали, что это великое историческое событие. Первый раз в русской истории народ получил такую политическую свободу, и это произошло под давлением забастовки, которая была своеобразной формой народной революции. И если этот манифест был встречен на собрании без большого энтузиазма, то это объясняется серьезными причинами.
Во-первых, манифест обещал меньше, чем ожидали, в сравнении с требованиями, которые русская общественность так долго пропагандировала. Концессии манифеста были недостаточные.
Во-вторых, манифест содержал только обещания, и мы мало верили, что царское правительство в самом деле добросовестно выполнит свои обещания.