Излагая все эти мысли, я надеялся, что найду среди министров хоть какой-нибудь сочувственный отклик, но меня очень вежливо выслушали, а когда я кончил, то ограничились несколькими незначительными фразами, вроде «мы обсудим ваши соображения», «мы примем к сведению пожелания думы». Серьезного отношения к нашим указаниям мы у господ министров не нашли, а Гинс все время смотрел на нас, делегатов, злыми глазами, видно, страшно возмущенный тем, что мы дерзали «поучать» правительство. Он не понял, что мы приехали в Омск не с тем, чтобы «поучать» министров, хотя областная дума и имела даже формальное право давать руководящие указания созданному ею правительству, а чтобы предостеречь их от смертельной опасности: борьба с большевиками была в полном разгаре, и ошибочная или близорукая политика правительственной власти грозила гибелью и этой власти, и областной думе, и всему антибольшевистскому движению.
К великому несчастию, наш предостерегающий голос омским правительством не был услышан, и мы уехали оттуда с печальным сознанием, что наша попытка найти общий язык между Сибирской областной думой и Сибирским правительством потерпела полную неудачу.
В правых кругах тогда создалась легенда о «борьбе» областной думы с Омским правительством. Эта легенда, как видно из всего изложенного, была чистейшей фантазией. Никакой борьбы не было. Сибирское правительство просто не считалось ни с пожеланиями, ни с решениями областной думы.
Я уже упомянул в предыдущей главе, что Сибирское правительство, почуяв, какая опасность ему грозит со стороны военных кругов, приняло все меры к тому, чтобы укрепить свою власть. При господствовавших в тот момент в добровольческих отрядах и казачьих войсках настроениях это правительство могло привлечь на свою сторону армию только одним способом – склониться перед их ультраправой ориентацией. Это означало разрыв с Сибирской областной думой, к которой военные круги относились враждебно уже по тому одному, что она олицетворяла собою более или менее свободное народное представительство. Омская власть, как это было уже сказано в предыдущей главе, действительно фактически совершенно игнорировала волю областной думы.
Но на пути Сибирского правительства, ставившего себе целью распространение его власти на всем пространстве между Уралом и Владивостоком, оказались и другие серьезные препятствия. Самым главным из них было существование во Владивостоке и в Маньчжурии целого ряда других правительств, возникших там в разное время под самыми разнообразными титулами и под влиянием самых различных обстоятельств.
Так, в январе 1918 года русские политические деятели, проживавшие в Харбине, образовали там русское правительство, главой которого они избрали управляющего Китайско-Восточной железной дороги генерала Хорвата. В июле того же 1918 года, когда союзные державы серьезно стали разрабатывать план образования Восточного фронта против немцев на Урале при помощи чехословацкого корпуса и русских армий Сибирского и Самарского правительства, генерал Хорват, переехав на русскую территорию, в Гродеково, провозгласил себя всероссийским правителем и образовал при себе деловой кабинет под председательством С.В. Востротина.
Приблизительно в это же время, как только советская власть была свергнута во Владивостоке, пробравшийся туда Дербер и еще несколько министров тайно избранного в Томске еще при большевиках Сибирского правительства, объявили себя всесибирской военной властью. Наконец, когда в августе и сентябре 1918 года на Дальний Восток стали прибывать союзные войска, есаул Семенов, поддерживаемый японскими военными кругами, провозгласил себя атаманом и носителем правительственной власти в районе станции Маньчжурия, а мнимый подъесаул Калмыков (говорили, что он харьковский мещанин) себя тоже сам возвел в атаманы и присвоил себе правительственную власть в районе станции Пограничная.