Одежда моя была безнадежно испачкана, принесенный полисменом мундир оказался как нельзя кстати. Комната представляла собой прямое и абсолютное доказательство совершенного кровавого преступления. Не было ни малейшей надежды это отмыть, тем более, что через два часа нас ждали в полиции. В каком-то гипнотическом состоянии я завернул голову в одеяло и вынес за дверь. Потом принес с маяка горючей смеси, разлил ее по полу, смочил в ней веревку и таким образом сделанный фитиль обмотал вокруг основания длинной свечи, так же смазанной. Мой расчет состоял в том, что, когда свеча догорит до фитиля, пламя перекинется на пол и деревянное строение загорится дальше само.
Мы собрались, окровавленная одежда была брошена тут же на пол, Аннет смирилась с тем платьем, которое ей предстояло надеть, из поклажи был только мой страшный груз. Я абсолютно не понимал, куда и зачем я тащу эту смертельную улику, но иная сила уже руководила мною. Не решившись даже в своем безумном состоянии принести голову в полицейский участок, я оставил ее в углублении скалы на высоте достаточной, чтобы ее не смогли найти собаки, у входа в поселок. Ни малейшего желания говорить с Аннет у меня не было, мы обменивались исключительно короткими фразами по делу. Она тоже была, видимо, в состоянии некоего ступора.
Наше состояние не могло не вызвать подозрений, дошли мы с большим запасом времени, поэтому я решил зайти в небольшой трактир, который находился как раз напротив участка. Чтобы выпить чего-нибудь успокаивающего и заодно обеспечить хоть какое-то алиби – нас должны были увидеть в поселке еще до того, как дом загорится (ну если мой план вообще сработает). После рюмки торфяного, вполне приятного виски, сознание несколько прояснилось, туман непреодолимого рока уступил место необходимости сфокусироваться на сиюминутных поступках. После короткого разговора с барменом, речь моя была приятно спокойна, удалось узнать, что из поселка раз в день, – сегодня вы уже не успеете, но можно завтра, – уходит дилижанс, который доставит вас на станцию, где можно будет пересесть в поезд на Лондон. (Лондон – неизбежность!).
Осталось получить документы в полиции. Если перспективы Аннет (пусть и только что убившей драгоценного супруга) казались вполне оптимистичны, то со мной дело обстояло сложнее. Сомнительно, конечно, что до этой глухомани могли дойти известия, которые можно было бы увязать с моей личностью, но, тем не менее… В итоге был выработан план, в соответствии с которым начинаем с процесса оформления по Аннет, а я подстраиваюсь под задаваемые вопросы. По поводу мужа – если они знают о нем, то – приезжал, поговорили, уехал кататься на лошади (что будет соответствовать действительности), не спросят – молчим.
На удивление, процедура оформления в полиции прошла рутинно и даже нудно. Наши ответы записывались, никто не думал их проверять. Меня немного взволновало, когда вбежал рядовой полисмен с криком «Горит маяк!». Мы даже выскочили на улицу вместе со всем участком. Горел не маяк, а, как я и планировал, хижина рядом с маяком.
– А, это крестьяне подожгли, небось, они еще с того момента, как смотритель покончил с собой, грозились, уж больно привидения боялись, а тут только вы им мешали, – это уже в нашу сторону. – Ничего, переночуете в трактире, клопов там не очень много, а завтра на станцию и в Лондон, там покажете бумаги в консульстве и вам помогут с оформлением паспортов.
Процедура, тем не менее, оказалась достаточно длинная, и когда мы вышли на улицу с какими-то сомнительными бумажками на руках, уже смеркалось. Судя по всему, Всадника без головы к этому моменту не обнаружили (несчастным пейзанам тень Смотрителя еще покажется видением Девы Марии после встречи с этим чудищем), поэтому время до утра представлялось относительно безопасным. Посидев в баре с приличным виски и малосъедобной пищей, которая на фоне еще более сомнительного питания последних дней была с радостью употреблена, мы попросили два номера, документы у нас были, естественно, на разные имена (только тут мелькнула мысль оформиться ее мужем, но была постфактум все равно отвергнута) и не хотелось нервировать, возможно, пуритански воспитанного трактирщика.
Мы поднялись по скрипучей лестнице, наши комнаты были напротив, она сказала: «Ну, ты же все понимаешь…» В данном случае наши желания опять совпали – спать вместе не хотелось. Я не мог осуждать ее, сколько раз сам действовал в условии самозащиты при непреодолимых обстоятельствах, но некое чувство, даже не страх, а ощущение чего-то чужого, инородного, опасного своей непредсказуемостью, разделило нас.
