Тут я готова была согласиться. То, что Денис говорил о женском характере Прибегина, вовсе не являлось только его, прибегинским, достоянием. И вообще, актеры «Родничка» были еще не вполне законченными представителями своей профессии. Лишь набирались ума-разума. Но того, о чем говорил Денис, я за свою недолгую деятельность навидалась с избытком. Столько раз воспетый свет рампы, привычка к гриму, казенный реквизит, главное же, вся атмосфера, с ее состязательной горячкой и постоянной экзальтацией, плодит немало обабившихся натур. О самих женщинах лучше я помолчу, хоть и сочувствую им всем сердцем. А уж зависимость актеров от печатного слова когда-то казалась мне почти неправдоподобной, их реакции то и дело ставили в тупик. Помню, как один почтенный лицедей показал мне рецензию, в которой было сказано, что «роль известному мастеру не вполне удалась». «Я приемлю любую критику, — произнес он дрожащим голосом, — но не площадную же брань». Трудные дети! Те, кто смог устоять, заслуживают особого уважения.
Как видите, Денис достаточно критически относился к театру, и это не было столь распространенное кокетливое ворчание, прикрывающее самую преданную любовь. Театр и в самом деле во многом был н е п о к а з а н Денису. Мне кажется, как это ни странно, ему не хватало легкомыслия.
Мне боязно писать это вам, восславившей театр, как никто другой из пишущих о его искусстве, но я дала себе слово быть искренней. Слабость театра — в его ограниченности. Сила театра — в ней же. С этим надо считаться. Литература воссоздает жизнь, театр вылущивает из жизни сюжет. Но кто посмеет отрицать притягательность сюжета?
Театр с трудом выдерживает давление мощных пород, этому Атланту не всякий груз по плечам, он адаптирует жизнь применительно к своим пристрастиям и возможностям и потому предпочитает слову словцо, периоду — реплику, то, что легче слушается и легче усваивается. Но зато он ищет в событии то, что в нем наиболее резко, то, что лучше смотрится. Даже если он призван явить серый быт, он стремится показать его ярко. Вы и сами писали, что театр — праздник, что иначе в нем не стоит бывать, вот почему он везде ищет зрелищное. Зрелищное для него празднично. Поэтому для театра и смерть сценична, да простится мне эта дерзость. Сколько раз от смерти на подмостках зритель испытывал тайную радость вдруг оказаться на недоступной вершине чувств. Вы скажете мне об очищении. Я не знаю человека, который так выручил театр, как Аристотель. Своим катарсисом он сделал его почти величественным (впрочем, античность, которая всякий день беседовала с богами, не могла быть иной). Но признайтесь, что это очищение по-своему умащает душу.
Разумеется, в свои звездные минуты театр знал состояния потрясений, бывало, все стрелы сходились в пучке, — исторический час прозрения автора, взлет артистов, взрыхленность зрительских душ — все вдруг завязывалось в тугой узел, и рождалось чудо.
Но звездные миги редки, и то чудо, которого требует повседневный театр и в чем он вряд ли когда признается, должно быть п р е д у г а д а н н ы м чудом — лишь тогда оно дарует публике настоящее удовлетворение.
Когда Денис ставил сказку, все было ясно. Когда он вознамерился показать жизнь через вереницу обычаев и обрядов, это также встретило отклик зала. Те, кто не желал задумываться, могли, по крайней мере, видеть и слышать, наконец, утолять свою ностальгию. Уже «Странники» были дерзкой игрой, опасной ставкой, — слишком были они нагружены мыслью, но и тут пособил великий сюжет, были сочность картин и буйство жизни.
Но что делать с неистовым протопопом? Слишком много выходов, слишком много пластов, исторических и теологических. Слишком много идей и страстей, политических реалий и моральных императивов. Денис еще только приступал к работе, а уж не знал, куда деваться от предостережений. Он нервничал, а тут еще я поддавала жару.
Рождение театра, как говорится, зависит от расположения светил. И они, по моему убеждению, благоприятствовали Денису. Стрелы вдруг собрались в пучок, чудо почти уже состоялось.
Все сошлось удивительным образом — запрограммированная условность сказки или притчи, в которых всего охотнее выражает себя народное творчество. Потребность немалой части общества вернуться к корням, к истокам, к истории. И одновременно — потребность в новых именах, в свежих художественных впечатлениях. Нужно было использовать все дары обстоятельств, союзничество времени, зрительских настроений, наконец, собственного таланта, освоить взятую территорию, закрепиться, чтобы идти дальше. Я боялась Аввакума на сцене, главное же, не была я уверена, что театру эта тяжесть по силам.