Требовалось изрядное самообладание, чтобы прощать ему такие выходки. Помогала моя уверенность, что он не может без меня обойтись.
Я объясняла все эти вспышки гипертрофированной непосредственностью. Большой мальчишка! Даже в лице его есть что-то неистребимо детское. Я вспоминала, что у людей, отмеченных печатью таланта, долго сохраняются детские лица. В самом деле, когда я впервые увидела портрет двадцатидвухлетнего Бальзака, я ахнула: лицо подростка! Но и в более зрелые годы нечто непобедимо отроческое остается в возмужавших чертах. Возможно, так отражается их наивность, с которой начинается творчество? Их доверчивость? Или их откровенность? Таланту сопутствует открытость. Однако же в нашей повседневности эта черта не всегда уместна. То и дело я злилась на Дениса за то, что все написано у него на лице. Так жить нельзя, говорила я. От явного доброжелательства люди быстро теряют чувство дистанции, а явного неприятия никогда не прощают. Но с Денисом ничего нельзя было поделать. Либо он бурно и глупо влюблялся в подвернувшегося собеседника, либо решительно не мог скрыть, что человек ему неинтересен. Глаза его мгновенно скучнели, казалось, его настигает сон. Легко представить число обиженных. Поистине «большой мальчишка» осложняет жизнь еще успешней, чем ее украшает, поверьте на слово.
Странное и нервное время! Никогда еще не был он так заряжен, как в эту зиму. Приступал к Аввакуму, мечтал о царе Максимильяне, тогда же задумал «Дураков». Вообще говоря, в неоформленном виде этот замысел бродил в нем давно. Преображение богатырского коня в горбунка свидетельствует достаточно ясно. Очень многое, по собственному его признанию, разбудоражила фразочка Бурского «шуты — нужный народ», но все прояснила поездка в старый домишко над Цоном.
Склонность Михайловны (да и соседей) к шутейному слову, даже к ерничанью, нежелание говорить всерьез, некое скрытое удовольствие (которое Денис подглядел) от того, что п о м е щ а е ш ь себя в чудны́е, нелепые положения, — а если попросту, склонность к тому, что на Руси называют издавна коротким и точным словцом п р и д у р и в а т ь с я, — предстала Денису вполне сложившейся, целой (и целостной) традицией. Защитой от всяческой напасти. Защитой достоинства. Защитой того, что дано человеку в минуту рождения, его т а й н ы, в которой его отличие, откроешь ее — и утратишь всё. А защищаешь себя ты сам. «Т о т далеко, — сказала Михайловна, — ему наших свечек не видать». Чем ты серьезней, тем уязвимей. Стало быть, иди в молчуны, но это не каждому дано и несподручно в рабочей жизни. Тогда и взбивают со дна души древний скомороший заквас.
Однако о «Дураках» — позднее. Как известно, в жизни Дениса они сыграли особую роль. Но в ту пору, о которой речь, он был почти целиком поглощен своим протопопом.
Многие художники не любят оповещать о том, что они намерены сделать, и тем более обсуждать незавершенное. Они предпочитают, чтоб заветное семя поднималось в тишине и безвестности. Им важно хранить в себе секрет, который в один прекрасный день они откроют «городу и миру». Денис не походил ни на одного из этих схимников. Все, что в нем зрело, должно было быть тут же выплеснуто, явлено, получить одобрение, — в творчестве он от него зависел ничуть не меньше, чем в любви.
На меня яростно исторгались все вспышки его воображения, с которыми можно было и помедлить, дожидаясь, пока они превратятся в устойчивое и ровное пламя. Но не было ничего несовместней, чем Денис и терпение! Он говорил, что на мне проверяет жизнеспособность своих догадок. Да, разумеется, но благодарность к кролику приходила после, а поначалу мне доставалось. Малейшее сомнение приводило его в бешенство. Он еще мог держать себя с другими, но зато совсем не стеснялся со мной. Мое назначение было восторгаться и тем «вливать в него силы». Сперва я отчаянно терзалась, подвергая себя его нападкам, потом привыкла и мужественно их сносила. Проходило время, он успокаивался, и оставалось лишь удивляться его безропотности, — к забракованным мною идеям он никогда не возвращался. Это даже заставляло меня тревожиться — не переусердствовала ли я? Вдруг, в своей самонадеянности, убила нечто живое? Но Денис столь же яростно заверял, что я была права, не нужно даже вспоминать о незаслуживающем внимания вздоре. И вдруг п р и д у р и в а л с я: «Это все издержки ученичества. Тяжело в ученье, легко в гробу».
Я сразу же обрывала его. Я не терпела подобных шуток. К чему без нужды задирать судьбу? В ответ Денис только смеялся.
Само собою, больше всего мы спорили об Аввакуме. Тайное чувство мне подсказывало, что это как раз тот скользкий лед, на котором легко упасть. Но Денис был увлечен, и моя опаска его раздражала и сердила.