Но и я вспоминаю те дни как дни радости. Праздником было видеть эти репетиции, праздником было видеть Дениса, самым же радостным было видеть — с каждым днем все отчетливей, — что я сильно способствую его душевному подъему. Он этого и не скрывал. Однажды он спросил моего совета относительно финала, предложив на выбор несколько вариантов. Я уклонилась от ответа, зная, что он никому не передоверит решения.
— Вы сами поймете, что вам надо, — сказала я. — У вас хорошая голова.
— Но вы же видите, что я ее теряю, — пробормотал он. В этот миг у него было то выражение лица, которое всегда меня трогало, — он походил на обиженного мальчишку.
Это было объяснение — и какое прямое! — но я предпочла его не понять и ответила ничего не значащей шуткой. Я боялась. Слишком уж мы несхожи, мы слеплены из несхожей глины. Да мы обдерем друг друга в кровь, одни углы, колючки и изгороди! Кто-то должен будет подчиниться, а оба предпочли бы крушение, чем хоть в малости поступиться собой. Пожалуй, это было единственное, в чем мы совпадали. Как всякий мужчина, которому в голову ударяет этот весенний хмель, Денис не хотел далеко заглядывать. И, как всякий мужчина, был убежден, что он в любом случае вне опасности. Но я издалека ощутила угрозу и приготовилась к защите. Уж лучше я буду хорошим товарищем. Однажды, с согласия Дениса, я привела с собою Бурского. Я знала его способность к отклику на все выходящее из ряда — вот кто придет Денису на помощь в его борьбе за стационар. Бурский высидел всю репетицию без заметного напряжения. Не могу сказать, что он впал в экзальтацию (журналисты редко ее испытывают), но, безусловно, заинтересовался и обещал посмотреть «Дороженьку» (что действительно вскоре сделал). К несчастью, в тот же день там была Камышина, и, в отличие от Бурского, ее энтузиазм не вмещался ни в какие границы.
— Денис Алексеич, голубчик вы мой, — шептала она в каком-то трансе, — да что ж это… да вы же бог… И сами того не знаете… Правда! Я точно на двести лет моложе…
Бурский фыркнул, и Камышина тотчас взвилась:
— Что вы нашли в этом смешного?
— Ничего, — сказал Бурский, — произвожу подсчеты.
— Коли вы меня не поняли, мне вас жаль, — сказала Камышина.
Эти слова прозвучали бы театрально, если бы одновременно на ее глазах не выступили слезы.
— Мария Викторовна, — сказала я, — успокойтесь, когда вы ближе узнаете Александра Евгеньевича, вы поймете, что нет причин обижаться.
— Вот именно, — сказал Бурский, — у нас все впереди.
Камышина пожала плечами. Заговорил Фрадкин. Он начал объяснять то, что мы видели, причем объяснять удивительно подробно, я бы даже сказала — дотошно. Как всегда, его захлестывал энтузиазм, высоким градусом своих переживаний он напоминал Камышину, но если та ограничивалась невнятными междометиями и загадочными всхлипами, то у Фрадкина всегда была наготове средних размеров диссертация, которую он спешил обнародовать. Многоречивость его была утомительна, и я иногда удивлялась терпению Дениса. Но Мария Викторовна терпением не отличалась, Фрадкин был ей противопоказан; во время его монологов она с досадой закрывала глаза, прикладывала длинные худые пальцы ко лбу и морщилась, как от головной боли. Фрадкин был славный человек, но его всегда было слишком много.
Как я понимаю, присутствие представителя прессы подействовало на него тонизирующе, и он вознамерился заранее отвести от спектакля возможные претензии. Смысл его речи сводился к тому, что замысел Дениса имеет значение не только познавательное, но важное и для наших дней, ибо странничество было не только бегством, не только отторжением от среды, но и своеобразным поиском правды. Мысль эта отдаленно напоминала то, о чем говорил Багров, с той разницей, что Фрадкин подчеркивал более нравственный, нежели теологический, характер этих исканий.
— Виноват, — прервал Бурский этот поток, — талантливость Дениса Алексеевича и того, что мы увидели, не нуждаются в доказательствах, но если позволят мои тезки Александра Георгиевна и Александр Михайлович, я бы все же подумал над этой посылкой, в особенности если речь идет о современном звучании. Проблема эта не так проста, как может показаться. Некогда странник был правдолюбцем, искателем истины, личностью, выломившейся из заземленной среды, согласен. Нынче перекати-поле почти типичная фигура, она имеет скорее множественное, чем единичное значение, вопрос миграции поистине стал вопросом вопросов. Сегодняшний искатель правды мужественно держится за пядь родной земли, горестно глядя на заколоченные избы. Я мало теоретизирую, но много езжу. Примите мои слова как вздох эмпирика, не более того.
— Вы правы, должно быть, — сказал Денис, — я ведь думаю о том не меньше. У всякого времени свои болевые точки. Говоря о странниках, я не хочу ни поднять их в ваших глазах, ни уронить. Я хочу понять, что́ срывало их с мест, что́ за люди, которым всегда неймется.
— Что за гвоздь у них в стуле? — рассмеялся Бурский.