— Вот вам еще один пример, — сказал Багров, — Каховский обвинял Петра I в том, что он лишал Россию всего национального, а разве декабристы не мечтали о просвещенном европеизме для своей родины? Да с него они и начались.
— От него и кончились, — сказал Ростиславлев. — Противоречия надо изживать, а не коллекционировать. Противоречия не только следствия жизни, они причина концов. Странничество оказалось разрушительным именно потому, что оно лишало народную жизнь ее основ, а если нет своих основ, тогда можно жить и по чужим образцам. Но чужое для нас всегда на одну колодку, поэтому там, где образец, там стандарт, а свое не по стандарту творится и потому многообразно. Вы, уважаемый Владимир Сергеевич, — он посмотрел на Багрова со странной усмешкой, — по роду своей весьма почтенной деятельности возводите великолепные чертоги, за что и взысканы столь щедро. Но ведь давно уж известно, что созданную народом культуру постигают не по дворцам, а по избам.
— Мир хижинам, война дворцам, — сказал Бурский.
Ольга Павловна радостно рассмеялась. Мне почудилось, что она отреагировала на реплику Бурского с несколько подчеркнутым удовольствием. Багров, однако, даже не улыбнулся. Зато Ростиславлев озлился.
— Все шуточки, Александр Евгеньевич, — воскликнул он нервно, — все игра в словечки. Да что толку? Можно, конечно, назвать родовой очаг корытником, это дело совести, но если этот очаг совсем развалится, худо будет. Петр, само собой, был силач, да только и Каховского понять можно. Царь вместе с бородами много чего состриг. Национальная жизнь — та же экологическая среда: насилия над собой не терпит. Оно ведь как бывает? Глаз царапает, а душу лечит. Представьте себе такой курьез. Вы, разумеется, знаете про замок Вартбург, где Мартин Лютер нашел свой приют? Там по сей день сохранилась его комната с чернильным пятном на стене. Есть предание, что однажды ночью, когда Лютер трудился, он поднял голову, увидел черта и запустил в него чернильницей. Черт исчез, а пятно осталось. И вот вообразите какого-нибудь ретивого администратора — для этого большого воображения не нужно, — который чистоты ради решил это пятно вывести. Зачем оно, в самом деле, только вид портит!
Фрадкин громко захохотал. Мысль о побелке Лютеровой стены развеселила его чрезвычайно. Мария Викторовна неодобрительно на него посмотрела, как бы призывая к порядку.
— Смешного тут мало, Александр Михайлович, — сказал Ростиславлев строго, — хоть Аристотель и говорил, что безобразное смешно. Не знаю. Меня оно не смешит, а мучит. И еще раз скажу: не все, что на вид неказисто, надо сводить на нет. Да, может, оно и неказисто только для стороннего взгляда. А для своего — мило. Уже потому, что изначально.
— Позвольте, — Багров наконец разомкнул уста, и уже по первому звуку его глуховатого голоса я поняла, что он задет. Неизменное выражение прочной усталости, к которому я так привыкла, исчезло, будто некто невидимый стер его резким движением, я увидела твердо обозначившиеся скулы.
— Позвольте, — сказал он, — коль скоро вы напомнили нам Лютера, я напомню слова другого немца: «Отличительной чертой истинных достоинств является их причастность всечеловеческому».
— И напоминать не надо, — Ростиславлев с горячностью поднял руку, будто хотел закрыть Багрову рот, — я знаю Гёте недурно. То, что он сказал, вполне последовательно. Что еще мог он сказать, коли не пощадил собственного народа? И предал этот народ сам себя, и готов дать волю самым низменным инстинктам, и судьба однажды его накажет. На месте его соплеменников я бы этого не забывал…
— Но, черт возьми, — прервал его Бурский, — обернитесь всего на сорок — пятьдесят лет назад, и вы увидите, как он был прав!
— Да кому нужна эта правота?! — почти закричал Ростиславлев. — Быть правым — это дело истории, а не отдельного лица. Кому нужны эти арбитры, поставившие себя над нацией? Либо ты ее часть, либо ты изгой.
— Бесспорно, — сказал отец негромко, — великий художник — часть народа, но, возможно, лучшая его часть. Быть в народе не значит льстить ему. Да и вообще, любовь исключает лесть.
— Высокомерно, Георгий Антонович, величественно, высокомерно и холодом веет, как со всякого пьедестала. И с каких же пор преданность считается лестью?
— «Кто ж он, преданный без лести?» — с едва заметной усмешкой осведомился Ганин.