— Но ведь на то ты художник своего народа, чтоб сознавать то, что он несет бессознательно, — сказал Евсеев.
— Но коли я стану втолковывать ему это осознанное, внедрять его, то ведь я буду тем самым извращать его естество, — возразил Денис.
— О, не бойтесь, — Ростиславлев улыбнулся устало. — Он останется, каким был. Если уж верить, так только в это. Чем его ни пытали, ни испытывали, ни искушали, он вытерпел всё.
— Эта спинушка все выдюжит, — подтвердил Евсеев.
— Ну и до терпения доехали, — махнул рукой Бурский. — Так уж вспомните и «талант повиновения», о нем еще Карлейль Герцену писал. Было б вам сразу взять быка за рожки. Терпи, казак, и весь разговор. Нет, Иоанне, ты терпи, и вы, Серафим Сергеевич, терпите, вы, как полигам, терпеть обязаны, а уж я — погожу. Покойный Алексей Константинович Толстой нам об этом на память узелок завязал: «И к тому ж мы терпеливы, этим нечего гордиться…»
— От Алексея Константиновича христа ради избавьте. Я не люблю шуток, тем более рифмованных. И вообще шутов не люблю.
— А я не люблю уменьшительных суффиксов, — возразил Бурский. — Всяких спинушек, которые вытерпят. Кстати, почему «Родничок», а не «Родник»? Почему «Дороженька», а не «Дорога»?
— Ну вот опять за меня взялись, — сказал Денис.
— Уймись, Саша, — посоветовал Ганин.
— Или, например, у парня лапа в три обхвата, сорок седьмой размер, а он хнычет: ноженьки притомились…
— «Ноженьки» — так ему говорила мать, — негромко сказал Евсеев.
— Мало ли, как мать называла мои конечности и меня самого, — отозвался Бурский. — Еще не повод оглашать это всенародно. Впрочем, зовите, как хотите, только не требуйте, чтобы я терпел.
— Вы, я вижу, сегодня — в ударе, — усмехнулся Ростиславлев.
— Каждому свое, — сказал Бурский. — Вы за терпение, а я — за терпимость. Вы шутов не любите, а я люблю.
— Дело вкуса, — хмуро сказал Ростиславлев.
Денис, который ходил из угла в угол, вдруг остановился.
— А Иван-дурак? — спросил он негромко.
Ростиславлев только пожал плечами.
— Вопрос по существу, — засмеялся Ганин. — Прямо относится к героической традиции и богатырскому образу. Вы говорили о критическом писательском взгляде. Но ведь это ж отбор. С него всякое творчество начинается. И вы отбираете то, что вам по сердцу. А кто не по душе — тех долой! Например, шутов.
— Да какой же Иван-дурак шут? — закричал Ростиславлев высоким голосом. — Он для шутов шут. Это он-то не герой? Он герой из героев. Он — лазутчик во вражьем стане. Сменил одежду и высматривает до поры до времени. Выйдет срок таиться, и все увидят, что это самый что ни на есть добрый молодец, и начнут ему сватать царскую дочь. А он еще подумает: брать ли?
— Нет уж, — решительно возразил Бурский, — не отдам. Что ваше, то ваше, а что мое, то мое. Вы Иванушку у меня не заберете. Ни в разведчики, ни в царские примаки. О том и речь, что шутам языки рубили, а они шутки шутили. Вот и судите, всегда ли герой, как яблочко, румян, да всех на свете под себя подмял. И вообще, шуты — нужный народ. Не дают запсоветь.
Неожиданно Ростиславлев почти миролюбиво поднял руки:
— Будет вам, Александр Евгеньевич. Никто не посягает на вашу суверенность. И за Алексея Толстого вступаться не нужно. Тем более — за Толстого Льва. За них кто не вступится? Да и кто их обидит? Это ведь вам не Мария Викторовна. Ее, бедную, пальцем тронь, из нее уж кровь хлещет. А памятники стоят и будут стоять. Все при них — и гений, и слава. Но грехи — тоже. Наши писатели все не без греха. Страсть к обличению выработала особый тип, потом его назвали учителем жизни. А если учишь, всегда распекаешь. И невдомек, что самому надо учиться. Где уж было поклониться традиции, на которой образовался народ, коли только и заняты тем, как ее улучшить или даже преобразить. Вот они ее и подтачивали, чуть ли не каждый на свой манер.
Задумчиво глядя на него, отец произнес:
— Мне не все понятно. Вы говорите о традиции, но разве же вы — традиционалист? Я ведь помню вашу статью о «Дороженьке». Тут Александр Евгеньевич сказал, что противоречия ничего не доказывают. Это так. Но не много ли противоречий? Вы сочувствуете Каховскому, когда он сетует, что Петр Россию вздернул на дыбы; но ведь именно таким путем этот силач, как вы его назвали, утвердил государственное начало. Если я и могу обнаружить в вас верность традиции, то, во всяком случае, — традиции византийской, с ее культом государства.
Ростиславлев взглянул на него с интересом. Странно, это был интерес почти благожелательный. И заговорил он неспешно, без присущей ему горячности. Возможно, спокойный голос отца несколько разрядил атмосферу.