Но о характере наших отношений я поразмышляю, с вашего позволения, чуть позже, а пока вернусь к пребыванию Дениса в Орле. Это было, с одной стороны, целебное, а с другой — трудное погружение в себя и в прошлое. Я имею в виду встречи, в которых мы все испытываем тайную потребность, — встречи с теми, кто знал тебя никем. В этой смешной и чуть жалковатой игре, которую мы ведем сами с собой и которая называется самоутверждением, таким встречам предназначена особая роль. Они даруют недолгое, вполне индюшечье сознание жизненного успеха и преисполняют тебя постыдно приятным ощущением.
Но похмелье, если ты не безнадежен, наступает сравнительно быстро. Не хочется раздражать людей своим самодовольным видом, главное же, горько понимать, как быстро исчерпываются темы бесед. В мечтах и ожиданиях все было настолько ярче, щедрей, теплее. Впрочем, я лучше приведу его письмо. Несомненно, подлинный документ вам важней, чем все мои рассуждения.
Вот что писал Денис (я сделала лишь самые необходимые купюры):
«Город изменился, но, главным образом, за счет моих собственных ощущений. Выясняется, что он скромней в своих пропорциях, хотя Московская, как и прежде, кажется бесконечной. Когда я отъехал от вокзального здания и она вдруг бросилась под колеса машине, сердце непроизвольно сжалось. Но потом, когда я ехал, ранним и холодным утром, мне почудилось, что из города выветрился былой уют. После я оттаял, хотя, что говорить, я приехал не в лучшую пору, — в отчаянную беспогодицу. По счастью, к вечеру вдруг выпал снежок, на душе стало мягче и покойней. Когда я вижу снег, на меня всегда нисходит покой. Приятный и меланхоличный, как Борис Ганин.
Тетка стара и слаба, однако не жалуется. Поит меня медовухой собственного приготовления, делает пышки и прочее печево, — приготовься увидеть этакого кабанчика с откормленной ряшкой. Знаменитый сад сейчас являет скорбное зрелище под темно-белой осыпью (сейчас снег нестоек, похож не на соль, а на грязноватый рафинад). Сюда надо приезжать ближе к лету.