Жизнь каждого человека, если она продлилась хотя бы треть столетия (особенно коли речь идет о нашем с вами), дает ему много оснований задуматься над пережитым. Биографии редко бывают гладкими, точно полированный шар, даже если в них мало громких событий. Тревожащего и еще не постигнутого всегда предостаточно, личный опыт просится на бумагу. Все это понятно, но биограф накладывает на себя определенные обязанности. Казалось бы, ясно, что предмет его воспоминаний, сколь бы родственным ни ощущал его автор, не может быть поводом для самопознания. Есть границы, которые переступать нельзя. Есть и правила хорошего тона. Все это мне хорошо известно, и все же я, вновь — в который раз — прошу снисхождения, я не способна остаться на должной высоте. Слишком тесно переплелись наши жизни — моя и Дениса. Итак, вы сами произведете надлежащий отбор, а мне позвольте чувствовать себя свободно.
Дни без Дениса мне надолго запомнились. Вполне естественно. То была наша первая и, в отличие от последующих, не драматичная разлука. Но главным чувством, которое меня посетило, было изумление — что ж это значит? Уехал всего один человек, не так уж давно я его узнала, а многомиллионный город стал пуст. От этого открытия я растерялась. Казалось бы, нечему и дивиться, коль скоро мы уже были близки, но ведь в наше время сближение предшествует любви, и только ли предшествует? Бывает, им начинается и им заканчивается…
В сущности, вот что должно потрясать, — то, что мы встречаемся с теми, кого когда-то ласкали, как с малознакомыми и даже вполне чужими людьми, и это для нас — в порядке вещей. Мы ли необратимо переменились, виною ли век, внушивший исподволь, что нельзя п р и в ы к а т ь, когда все непрочно, — сейчас не время постигать эту метаморфозу, самое жестокое, что она происходит.
Но вот обнаружилось, что сейчас — все по-другому. Вот его нет, и я тоскую, и свет не мил. А потом открывается, что в этой боли есть свой подарок, — она преходяща, она минет, а я скоро его увижу, и какая утеха, что боль эта есть!
Я встретила его утром на Курском. Среди озабоченно спешивших людей мы, верно, привлекали внимание, — так кинулись, так рванулись друг к другу, головокружительная минута! И зашагали в толпе оглохшие, ослепшие, должно быть мешая всем остальным.
Потом, в вагоне метро, он стащил с моей руки перчатку и отогревал ладонь — палец за пальцем, а я чувствовала, как на меня накатывает хорошо знакомый сладкий дурман.
И завертелось московское колесо. Денис готовился к новой работе, я возобновила хождение в архивы, а дома перечитывала пьесы Андреева, который давно меня занимал. И, читая, ловила себя на том, что мне приятно думать об орловском происхождении автора. Любая мелочь полна значения. Мы с Денисом признавались друг другу, что, уже прощаясь, начинаем готовиться к новой встрече. Но и только. Задумываться о будущем избегали и я и он.
И вряд ли случайно. В эти же дни, когда отношения достигли пика, обозначились резко и наши несхожести, которые в конце концов нас развели.
Я бы покривила душой, сказав, что не ощущала их прежде, но, видно, мы оба за собой следили, когда завоевывали друг друга. Продуманно или инстинктивно, мы прятали все, что могло насторожить. Теперь же, казалось, нужды не было в особой бдительности, и мы совершили ту же ошибку, что все любовники, когда они достаточно познали друг друга. Дело не в том, что нельзя быть собою, а в том, чтобы остаться такими, какими были недолгий срок.
В живой жизни причины и следствия часто меняются местами. Иногда мне чудилось, что из Орла вернулся почти незнакомый Денис, озабоченный, раздраженный, насупленный, что именно эта его поездка прочертила меж нами незримый барьер.
Но ведь еще никогда с такой неизбывностью обоих нас не влекло друг к другу. Право, после его возвращения было трудно не видеться даже день. Именно там, в Орле, он понял — и повторял это неоднократно, — как я нужна ему, но, поди ж ты, чем нужнее я ему становилась, тем он ревностней оберегал независимость. И чем меньше ему это удавалось — у него была редкая способность раствориться в дорогом человеке, — тем чаще он чувствовал себя обделенным, не получившим всего, что хотел. Я должна была и думать и чувствовать, как думает и чувствует он. Эта безудержная натура, умевшая так щедро себя отдавать, требовала в ответ подчинения.
Какое-либо несовпадение мыслей приводило его в неистовство. Он осыпал меня упреками, твердил, что не может быть самозабвенности (а на меньшее он конечно же не был согласен!) там, где есть «вечная приглядка», он устал от «досмотра», это «не любовь, а таможня». С трудом верилось, что передо мной тот человек, который минуту назад одаривал меня такими восторженными признаниями и неумеренными хвалами. Оказывается, он умел быть грубым, а иной раз даже вульгарным. Трижды выругал меня свирепо, не слишком выбирая слова. Однажды с нескрываемым раздражением заметил, что в одетой и малознакомой женщине всегда предполагаешь множество тайн, когда же оба эпитета уходят в прошлое, не обнаруживается ни одной.