Значение забвения для нравственного чувства. Поступки, под которыми в первоначальном обществе имелась в виду общая польза, совершались другими поколениями по иным мотивам: либо из страха, либо из почтения к тем, которые их требовали или рекомендовали, а может быть, по привычке, потому что люди с детства видели, что так поступали окружающие, или из желания доставить кому-нибудь удовольствие, так как подобные поступки всегда вызывали радость, сочувствие, или из тщеславия, потому что за них хвалили. Те поступки, в которых основной мотив полезности забывается, называют нравственными, и не в силу того, что они совершаются по другим мотивам, а потому, что сознательная выгода тут отсутствует. Откуда эта ненависть к выгоде, которая здесь так явно отделяет всякое похвальное дело от совершаемого ради пользы? Очевидно, что общество – этот очаг нравственности и всевозможных одобрений нравственных поступков – слишком долго и слишком усиленно боролось с корыстью и самоволием отдельных личностей и вследствие этого любой мотив ценит в нравственном отношении выше пользы. Таким образом, по-видимому, кажется, будто нравственность возникла не из пользы, тогда как первоначально она не что иное, как общественная польза, которой стоило немало труда пробиться сквозь пользу отдельных лиц и занять более почетное положение.
41
Наследники нравственных богатств. В области нравственности имеются также сокровища, передаваемые по наследству: ими владеют кроткие, добродушные, сострадательные и щедрые люди, которые унаследовали от своих предшественников только способ делать добрые поступки, а не разум, первоисточник нравственности. Самую приятную сторону этих наследственных сокровищ составляет то, что ими нужно постоянно делиться, чтобы чувствовать их, и что таким образом они невольно заставляют работать над сокращением границ между нравственно богатыми и бедными, а что всего замечательнее и лучше – не образовывая при этом какого-нибудь среднего уровня богатства, а стараясь, чтобы все делались всё более и даже чрезмерно богатыми. Из этого выясняется господствующий взгляд на наследственные сокровища нравственности; но мне кажется, что его поддерживают более in majorem dei gloriam[51] нравственности, чем для прославления истины. По крайней мере, опыт дает нам примеры, которые если и не служат прямым опровержением, то, во всяком случае, значительно ограничивают подобное обобщение. Без развитого разума, говорит опыт, без способности тонко чувствовать и без сильной склонности к соблюдению меры наследники нравственных сокровищ становятся их расточителями; в то время как они неразумно следуют своим добрым, благотворительным, примиряющим и успокаивающим стремлениям, окружающий их мир становится все более и более равнодушным, жадным и сентиментальным. Дети этих в высшей степени нравственных расточителей легко делаются – и, к сожалению, в лучших случаях – добрыми, слабыми, ни к чему не годными людьми.
42
Судья и смягчающие обстоятельства. «Следует быть честным даже по отношению к черту и платить ему свои долги, – сказал один старый солдат, когда ему подробно рассказали историю Фауста. – Фауст должен отправиться в ад!» – «О, эти ужасные мужчины, – воскликнула его жена, – разве это возможно! Ведь он ничего не делал дурного, и вся его беда в том, что у него в чернильнице не было чернил; писать кровью действительно грех, но неужто же из-за этого такой красивый мужчина должен гореть в аду?»
43
Задача обязанности по отношению к истине. Обязанность есть побудительное чувство, которое мы называем добрым и считаем неоспоримым (о происхождении, о границах и справедливости этого мнения мы не будем говорить). Но мыслитель считает, что всё имеет свое происхождение, а всё имеющее происхождение подлежит, по его мнению, критике, и таким образом он является не человеком обязанности, а только мыслителем. Будучи таковым, он должен был бы, следовательно, не признавать и не чувствовать обязанности познавать и высказывать истину. Он спрашивает: откуда она? чего она хочет? – и при этом считает, что он имеет право задавать этот вопрос. Но если он и в самом деле во время акта познания не считает себя обязанным ему, то не значит ли это, что его мыслительный аппарат испортился? Но в таком случае для исправления его потребуется, кажется, тот материал, который нужно было отыскать при помощи этого же аппарата. Все это можно выразить так: признав, что существует обязанность познавать истину, спросим, в каком отношении находится тогда истина ко всякому другому роду нравственного долга? Но не бессмыслица ли это гипотетическое чувство обязанности!
44
