Нужно заметить, что, употребляя здесь слова «современный» и «европейский» как синонимы, я разумею под словом «Европа» гораздо большее пространство земли, чем охватывает этот маленький полуостров Азии; я разумею именно и Америку, насколько она может назваться дочерью европейской культуры. В самой же Европе под наш культурный термин подходят далеко не все народы, а только те, у которых есть общее прошлое в виде греческого и римского мира, Библии и христианства.
216
Немецкая добродетель. Никто не станет оспаривать, что с конца прошлого столетия в Европу нахлынул поток нравственного пробуждения. Тут добродетель снова подняла и возвысила свой голос. Она стала призывать к естественному выражению восторженных и трогательных чувств, уже не стыдясь себя и сочиняя стихи и философские системы для собственного прославления. В поисках источника этого движения мы натолкнемся прежде всего на Руссо, не на мифического Руссо, какого воображают себе по впечатлению, производимому его писаниями (можно почти то же сказать – его мифически истолкованными писаниями), а на Руссо, каким он является в тех указаниях, которые он сам дает о себе (и сам он, и его читатели постоянно работали над этой идеализацией). Другим источником служит возрождение стоически великого Рима. Тут французы достойнейшим образом продолжали дело Ренессанса. Они с блестящим успехом перешли от воссоздания античных форм к воссозданию античных характеров. Им навсегда принадлежит высочайшая слава, слава народа, давшего современному человечеству лучшие книги и лучших людей. Как подействовал этот двойственный образец – мифический Руссо и воскресший античный дух – на более слабых соседей, можно видеть на примере Германии. В силу этого нового и непривычного порыва к величию духа и суровому самообладанию она почувствовала удивление, вызванное своей новой добродетелью, и бросила в мир новое понятие «немецкая добродетель» как нечто коренное, а не унаследованное. Первые великие мужи, которые перенесли к нам от французов это стремление к величию и сознательности нравственной воли, были честнее своих потомков и не забывали благодарности. Откуда исходит морализм Канта? Он не скрывает этого: от Руссо и воскресшего стоического Рима. У морализма Шиллера – те же источники и то же их прославление; морализм Бетховена в звуках есть вечная хвалебная песнь Руссо, античным французам и Шиллеру. Но, прислушиваясь к проповеди ненависти против французов, о благодарности забыл тот самый «немецкий юноша», который одно время выступил на передний план с большей сознательностью, чем это вообще считается позволительным для юношей. Если бы он проследил свою генеалогию, то мог бы по праву сделать вывод о своей близости к Шиллеру, Фихте и Шлейермахеру в первом поколении. Но дедов своих ему пришлось бы отыскивать в Париже и Женеве, и наивно с его стороны было думать, что добродетель не старше тридцати лет. Мы и до сих пор еще не можем отучиться от приобретенной в те времена привычки при слове «немецкий» подразумевать вместе с тем и добродетель. Заметим кстати, что вышеупомянутое нравственное пробуждение (как это легко доказать) было не полезно, а вредно для познания нравственных явлений и имело чисто регрессивное значение. Что такое вся немецкая нравственная философия, начиная с Канта, со всеми ее французскими, английскими и итальянскими отпрысками и отголосками? – Полутеологический поход на Гельвеция, отрицание завоеванного свободного мировоззрения и указания на настоящий путь, найденный с таким трудом, что он так хорошо и выяснил. Гельвеций в Германии до сих пор служит любимой мишенью для нападок со стороны всех добрых моралистов и «хороших людей».
217
Классически и романтически. Как классически, так и романтически настроенные умы (поскольку вообще существуют эти две группы) носятся с мечтою о будущем, но первые приходят к ней исходя из своего времени, а вторые – из его слабости.
218
Машина как учительница. Машина обращает человеческую массу в подобие механизма зубчатых колес, где все действуют заодно, но каждый занят своим специальным делом. Она служит образцом партийной организации и боевого строя. Но индивидуальному самовозвеличению научить она не может. Она обращает множество людей в одну машину и каждую единицу – в орудие общей цели. Ее главное воздействие указывает на выгоду централизации.
219
Недостаток оседлости. Мы охотно живем в маленьком городе, но время от времени, когда эта жизнь становится нам слишком понятна, непреодолимая сила гонит нас в безлюдье непроницаемой природы. Затем, чтобы отдохнуть от природы, мы переселяемся в большой город. После нескольких хороших глотков из его кубка мы угадываем, что таится на дне его, и опять возобновляем круговращение, начиная с маленького городка. Так живет современный человек. Он во всем слишком основателен, чтобы быть оседлым, подобно людям других времен.
220
