Софи прикрыла глаза, пропуская мимо ушей этот поток бесполезных комментариев, и продолжила наслаждаться предшествующей тишиной. Затем она медленно улыбнулась. Наклонилась к Хансу, чтобы снова его поцеловать, на сей раз — гораздо более страстно, глубоко и продолжительно. Она укусила его за губу. Он положил руку ей на затылок.
Когда они оторвались друг от друга, Ханс заметил, как исказилось ее лицо, и подумал, что ей страшно оказаться застигнутой врасплох.
Но то, что испытала Софи, не было страхом. Это была томительно-сладостная боль в паху.
На первый взгляд кафе «Европа» могло показаться очередным отражением бесконечных витрин Стекольного проезда, плотно заселенного городскими стекольщиками. Из-за тесноты этой улочки прогулка между мастерскими действовала гипнотически: каждая витрина отражалась в витринах напротив, а в солнечные дни эти отражения накладывались друг на друга, и трудно было найти нужную дверь. По крайней мере, именно так случалось с Хансом всякий раз, когда он сворачивал в Стекольный проезд, чтобы выпить в «Европе» чашку горячего шоколада или же взбодрить себя энной чашкой кофе и полистать газеты.
Кафе «Европа» было единственным местом в Вандернбурге, где можно было прочесть не только несколько жалких страничек «Знаменательного», но и зарубежную периодику, в основном французскую, а также центральные газеты Берлина, Мюнхена, Гамбурга, Дрездена и Франкфурта. Впервые оказавшись в кафе, Ханс с удивлением обнаружил на журнальных полках литературное приложение к «Утренней газете»[72] и даже «Всеобщую литературную газету» Йены[73]. Поскольку сюда же иной раз завозили старые выпуски испанской «Газеты»[74] и «Ежедневника новостей»[75], Альваро регулярно, хотя бы раз в неделю, возился здесь со своей бухгалтерией. Едва взглянув на новости из своей страны, он тут же принимался честить на все корки короля Фердинанда и цензуру. Однако с явной жадностью, казавшейся Хансу и странной, и трогательной одновременно (будучи не в состоянии покинуть Вандернбург, его приятель и из Испании еще не уехал), продолжал читать все подряд. В отведенные для чтения дни Альваро приносил в кафе вырезки из «Досуга испанских эмигрантов»[76] и других эмигрантских изданий Лондона, которые получал по подписке. Он занимался тем, что сопоставлял новости, ожесточенно жестикулировал и забывал про остывающий кофе.
В ту субботу они сидели за одним из круглых столиков кафе «Европа» под блеклым светом масляных ламп. В глубине зала, в ореоле табачного дыма, вырисовывались два бильярдных стола. Альваро только что сложил газету и снова про себя отметил, что Ханс сегодня ведет себя как-то странно, впадая то в эйфорию, то в печаль. И, конечно, не ошибся. Кроме шарманщика, Ханс ни с кем не говорил о том, что с ним приключилось в среду в доме Готлибов. Даже с самой Софи, последние письма которой были полны двусмысленностей и намеков. Ханс понимал, что не должен объяснять Альваро причину своей эйфории, поскольку тот в некотором смысле был в курсе всей истории с самого начала. Что же касалось печали, то здесь Ханс решил быть откровенным.