Во вторник с утра Ханса одолели два разнонаправленных настроения. Проснулся он на удивление рано и сам. Напевая lied[80], умылся над тазом и побрился перед акварелью. Но вдруг, словно вспомнив какое-то событие, задумчиво уставился в окно. Сидя на крышке сундука, он собрался с духом и произвел устрашавшие его расчеты, из которых сделал вывод: два, максимум три, дня, если питаться только дома. В тревоге и надежде он спустился вниз и вопросительно посмотрел на господина Цайта. Хозяин устало пожал плечами: Писем нет, если будут, я сообщу.
Все утро Ханс читал, потом позавтракал на кухне и отправился на Рыночную площадь поздороваться с шарманщиком. Кофе из экономии пить он не стал. Решил было нанести визит Готлибам, но Софи уехала куда-то с Руди. После ужина, не испытывая ни малейшего желания спать, Ханс пошел по кривым, по-прежнему неузнаваемым улочкам, через Высокие ворота, к мосту, а затем к сосновой роще. Франц приветствовал его радостным лаем. Шарманщик еще не спал или сделал вид, что не спал. Я принес вам сыру, объяснил свое появление Ханс. Спасибо, мой мальчик, поблагодарил старик, но что случилось? Ничего, ответил Ханс, не знаю, просто сыру принес. Шарманщик обнял его своими хрупкими руками, взял в грязные ладони его лицо и прошептал: Расскажи.
На следующий день рано утром дробь копыт оборвалась у постоялого двора. Почтовый рожок заставил бритву господина Цайта замереть посреди намыленной щеки, и на подвязанный вокруг шеи платок капнули две темные капли. Хозяин тихо чертыхнулся на чистейшем вандернбургском диалекте. Когда рожок протрубил во второй раз, он выпятил живот, раздраженно хрюкнул и громко кликнул дочь. Спроси, что ему надо, прочистив горло, приказал господин Цайт, и разбуди этого лежебоку из седьмого. Лиза открыла дверь, почтальон окинул ее нетерпеливым взглядом и, не спускаясь с седла, вынул из седельной сумки и бросил ей в руки конверт с сургучной печатью. Вокруг, сверху и снизу, словно дневные фонари, засветились в окнах любопытные лица соседей.
Лиза промчалась по коридору третьего этажа и едва не врезалась в Ханса, который, не успев одеться, стоял закутанный в шерстяное одеяло. Ханс с улыбкой приветствовал Лизу. Она задержала взгляд на его безупречно ухоженных зубах. Оглядела шершавый от темной щетины подбородок и вздрогнула, сама не зная почему чувствует себя такой дурехой. Ну что, Лиза, отдашь мне письмо? спросил Ханс. Что? встрепенулась она, ах да! извините.
Ханс вскрыл конверт и торопливо принялся читать его с конца. Не прочитав остального, он уронил письмо на пол и побежал одеваться.
Прочертив траекторию маятника, листок приземлился текстом вверх возле ножки стула. Свет из окна перерезал его пополам. На более светлой половине, между эмблемой в виде птицы и начальной строкой письма, бросалась в глаза надпись: Издательство Брокгауза, Лейпциг.
Как обычно в полдень, воздух в «Центральной» начинал потихоньку густеть и наполняться запахами жареной пищи и рабочей одежды. Впервые за долгие месяцы Ханс почувствовал симпатию к набившимся в таверну вандернбуржцам. Стало быть, ты остаешься? возликовал Альваро, чокаясь кружкой с кружкой Ханса. Ханс радостно кивнул, улыбаясь перепачканными пеной губами. Вот ведь незадача, niño![81], засмеялся Альваро, а я уж не чаял, когда же ты исчезнешь с глаз моих долой!