Странник века полностью

Не знаю, что произвело на меня более сильное впечатление, сказала Софи, глотая комок в горле, быстротечность времени в стихотворении или отчаяние поэта по поводу того, как мало времени осталось лично у него. Постойте, воскликнул Ханс, я не уверен, что до конца понял стихотворение, но оно явно делится на два! (верно, ухмыльнулся Альваро, на четверостишия и на трехстишия!), весьма остроумно! Если посмотреть на заглавие, то предполагается, что речь идет о быстротечности времени, о том, как стремительно мы стареем, верно? И об этом же говорится в четверостишиях. Но странно, что трехстишия говорят почти об обратном, словно здесь звучит другой голос: некто, уставший от жизни старик, которому конец кажется уже слишком запоздавшим /, отчего бы это? Я никогда не замечал, удивился Альваро, хотя само стихотворение знаю наизусть. В том-то и дело! воскликнул Ханс, ты не замечал, потому что помнишь его наизусть. А мне вот какая мысль пришла в голову, задумчиво сказала Софи, возможно, секрет кроется в этом «soy un fue», то есть почему не «soy un fui»[123]? Возможно, этот напуганный годами старик предался воспоминаниям в четверостишиях, увидел всю свою жизнь целиком, и ему настолько удалось от нее отстраниться, что он начинает воспринимать ее как чужую, освобождается от себя самого и говорит уже другим голосом, который и звучит в трехстишиях. Bravo! воскликнул Ханс. Вы с ума сошли, вздохнул Альваро, украдкой перечитывая сонет. Сейчас, когда ты это сказала, кивнул Ханс, мне показался важным еще один нюанс: превратившись в кого-то другого, созерцающего собственную жизнь, старик проходит свой путь до самой смерти и, столкнувшись с ней или, по крайней мере, увидев ее впереди, замыкает круг и смотрит в спину тому ребенку, которым был когда-то, в свой исток. Поэтому в последнем трехстишии сливаются вчера, сегодня, завтра. В таком случае, дополнила Софи, я предлагаю оптимистический финал: достигший своей исходной точки, замкнувшийся круг можно воспринимать как своего рода бесконечность. Отсюда и «presentes sucesiones de difunto». Ведь «presentes»! он до сих пор жив!

О Кеведо, Кеведо! воскликнул Альваро, воскресни! возрази им что-нибудь!

Ханс и Софи переглянулись, уже не думая о Кеведо: они видели только то, что последует за настоящим.

Под нажимом родителей Руди наконец уехал из Вандернбурга, чтобы вместе с ними провести часть летнего сезона в Бадене, где они каждый год арендовали часть водолечебницы, а затем перебраться в загородное поместье в окрестностях Магдебурга, там у Вильдерхаусов имелись угодья, которые тоже требовали присмотра. Руди торжественно простился с Софи, но предварительно еще раз попробовал уговорить ее поехать с ними. Она снова вежливо отказалась, сославшись на необходимость сопровождать отца и на присущую ее родителю строгость в соблюдении приличий. Но ты ведь знаешь, любовь моя, сказал Руди, прежде чем одарить ее последним пропахшим табаком поцелуем, что, если бы ты со мной поехала, я ни в коем случае не злоупотребил бы твоим доверием. Знаю, знаю, похлопала ресницами Софи, отвечая на его поцелуй с большим, чем обычно, рвением, поэтому и люблю тебя так сильно, дорогой, но будем терпеливы: тем полнее мы насладимся потом наградой.

И так, с грузом обещаний и смутной тревогой в душе, Руди отправился в свой последний холостяцкий вояж. В день отъезда он через лакея передал Софи пылкое любовное послание, в котором обещал писать ей ежедневно и вернуться не позднее чем к началу охотничьего сезона. Она немедленно ответила ему письмом покороче, адресовав его сразу в Баден, чтобы Руди прочел ответ, едва прибудет на курорт. Но прежде успела настрочить на лиловом листке другое письмецо.