Странник века полностью

В какой-то момент они позволили себе перерыв. Ханс попросил у госпожи Цайт кувшин лимонада. Софи заговорила о тех различиях, которые заметила между своим родным языком и языком Альваро. В противоположность ее ожиданиям, говорила она, немецкий и английский стихотворный метр напоминают танец, а испанский — военный марш. В немецкой поэзии танцовщик отсчитывает шаги до тех пор, пока не примет решение развернуться и перейти к следующему стиху, независимо от того, сколько шагов было пройдено. Она более разговорная, не так ли? и идет от дыхания. А испанские стихи красивы, но в них есть какая-то скованность, натужность, словно они возникли не из разговорной речи, и, помимо ударений, нужно еще считать количество слогов, а это уже задача пифагорическая. Могу себе представить, какой технической подготовки она требует, возможно, поэтому стихи на испанском порой звучат так же высокопарно, как на французском. Судя по всему, на твоем языке очень трудно добиться разговорности и одновременно соблюсти метрику! Возможно, пожал плечами Альваро, я не очень разбираюсь в стихах. Но хочу сказать, что кастильский синтаксис мне кажется гораздо более гибким, более плавным, что ли, чем немецкий. И в немецком, и в английском чувствуешь себя каким-то барабаном: бом-бом! бом-бом! первый-второй! субъект-глагол! никогда не удается сильно отклониться от намеченной фразой дороги, наверно, поэтому вы, немцы, так категоричны в суждениях: ваш язык допускает импровизацию не более чем в половине предложения, и вам приходится заранее формулировать свои мысли, чтобы не нарушать порядок. Испанский же, сами видите: испанский синтаксис такой же, как испанская политика! Влачится, куда кривая вывезет. Ульрика говорила, что на испанском я выражаю свои мысли более изобретательно, но менее вразумительно. Не знаю, может быть, и так.

Зато куда сложнее, заметил Ханс, перевести зарифмованное стихотворение с испанского на немецкий, чем наоборот, ты не находишь? В испанском ассонансные рифмы легко подбираются и звучат. А в немецком из-за многообразия гласных и этих, ох! непреодолимых согласных ассонансы редки и малосильны. Что меня утомляет в моем языке, заметил Альваро, так это несуразная длина наречий, larguísimamente largos, coño![120], и неуклюжесть стыковки существительных. В английском и немецком два или три объекта могут стать одним, новым объектом, но мы, испанцы, такие же эссенциалисты в словах, как и в религии, у нас каждый объект — это отдельный объект, а если хочешь обозначить другой, то изволь употребить другое слово. Но как ты прежде заметил, ответил Ханс, кастильский синтаксис, кстати, правильно говорить «кастильский» или «испанский»? (уф! вздохнул Альваро, это такая мутная тема! как хочешь, мне все равно), ладно, в твоем языке синтаксис позволяет играть со словами, как при решении головоломки, это в поэзии чувствуется сразу. А в немецком предложения сконструированы, словно корабль, в котором все детали увесисты и крупногабаритны. Какие же вы умники! заметила Софи, вы: Альваро, восхваляющий немецкий, и Ханс, очарованный испанским! Но в этом нет ничего удивительного, вандернбурженка! ответил Ханс, кому из нас не хочется быть хоть немного иностранцем?

Когда кувшин с лимонадом опустел, они снова приступили к работе. Напоследок им осталось любимое стихотворение Альваро. Проверив значение слова antaños и глагола huirse[121], Софи попросила Альваро прочитать сонет Кеведо вслух: