Софи снова откинулась на спинку кресла. Она с досадой заметила: Мне кажется, это несправедливо. Ты бываешь у нас, общаешься с моим отцом, что-то знаешь обо мне. В то время как я едва с тобой знакома. И даже не знаю, зачем тебе нужно в Дессау или куда-то там еще. Раз такова твоя воля, ну что ж.
Нет-нет, поспешил объяснить Ханс, это неверно: ты, безусловно, меня знаешь! Отлично знаешь, кто я такой. Тебе знакомы мои взгляды, ты разделяешь мои вкусы, понимаешь реакцию. И кроме того, почти всегда угадываешь мои чувства. Можно ли знать человека лучше? Но разве в твоем прошлом, настаивала Софи, есть что-то ужасное? что-то, способное меня напугать? потому что, если это так, Ханс, уверяю тебя, я предпочла бы это знать. Я здесь, с тобой, сказал он, что может быть прекрасней? Теперь я вижу, насупилась она и скрестила руки на груди, как ты мне доверяешь. Все понятно. Человек, посвященный во все мои секреты, не хочет говорить мне правду.
Ханс понял, что Софи замкнулась. И решил, что единственный возможный выход — отбросить сдержанность. В порыве безрассудства, там же, на виду у любого, кто мог оказаться в коридоре, и несмотря на то что из кабинета господина Готлиба все еще доносились какие-то звуки, Ханс встал и решительно взял Софи за плечи (не разнимая скрещенных рук, она в замешательстве подняла на него глаза): Софи. Послушай. Поверь мне. Я путешествую целую вечность и никогда, никогда… Я доверяю тебе. Доверяю. И даже более того.
Более? переспросила Софи. Переспросила уже не так враждебно, но все еще не разнимая рук и стараясь скрыть растерянность оттого, что ее неожиданно взяли за плечи, от первого прикосновения Ханса, а заодно надеясь завуалировать тот факт, что сразу же не отстранилась, как была должна. Она еще думала, расцеплять ей руки или нет, поскольку понимала, что, соединенные вместе, они предохраняют ее от любого спонтанного порыва. Имея в виду себя, не Ханса.
Я всего лишь хотела знать, продолжала она, могу ли рассчитывать на твою откровенность, вот и все.
Ханс понял, что она решила не уходить. Он медленно отпустил ее плечи и облегченно вздохнул. Я тоже верю в откровенность, сказал он. Но иногда откровенность заключается в молчании. Взять, например, любовь…
Услышав эти слова, Софи вздрогнула и посмотрела на свои руки, продолжая раздумывать над тем, что с ними делать. Но очень быстро поняла, что Ханс опять теоретизирует, и ощутила облегчение и досаду.
…ведь любовь, продолжал он, то есть состояние максимального доверия между двумя людьми, построена на фальши. Разве влюбленные, которым в жизни приходилось лгать, воспитываться среди недомолвок, должны любить друг друга без учета этих человеческих особенностей? Я считаю, в этом и заключается самая большая и настоящая ложь: в предположении, что другой есть совершенство, святость и постоянство, как будто сами мы, те, кто любит (в этом месте, прикрываясь своими теоретизированиями, Ханс посмотрел на ее приоткрытый рот), не изменчивы, не грешны и не капризны. Поэтому я спрашиваю тебя, Софи, разве не честнее было бы любить, помня об этом с самого начала?
Никто, никогда, прошептала она, не говорил мне таких вещей о любви. А я никогда, прошептал он, не встречал никого, кто хотел бы их слушать.
Вдали, за полевыми оградами, возле юго-западной пустоши, там, где воды Нульте понемногу начинали волноваться, в толпе утомившихся ветряков высились красные трубы текстильной фабрики Вандернбурга. Еще до зари загоралось под котлами пламя и просыпался фабричный грохот: хлюпанье моек для шерсти, скрежет кардных машин, жужжание прялки «Мэри», постукивание счетчиков, урчание угля в утробе паровой машины «Элеанор».
Тыльной стороной руки Ламберг вытер лоб. Пар изо рта смешивался с машинным паром. Ламберг давно привык к ранним побудкам, не боялся тяжелого труда, научился дышать одним только носом. Но с глазами творилось нечто невыносимое. Они зудели, доводя его до бешенства, уголь копошился под веками, и Ламберг знал: если дотронуться до век, будет еще хуже. Следя с платформы за машиной «Элеанор», он иногда мечтал вырвать их из глазниц. И когда это желание становилось нестерпимым, искал возможность хоть ненадолго закрыть глаза, стискивал зубы и работал вдвое быстрее. Вытянутая, вся в машинном масле правая рука Ламберга дергала рычаги, крутила регуляторы.