Я высоко ценю профессора Миттера, совладала с собой Софи, потому что, несмотря на его консервативные взгляды, он единственный или, по крайней мере, до тебя был единственным, с кем можно говорить о поэзии, о музыке и о философии. Для меня это гораздо важнее, чем любое несовпадение взглядов. Я знаю, Ханс, профессор тебе несимпатичен, хотя не хотелось бы думать, что причина кроется в том, что он единственный достойный тебя соперник, однако Салон сложился именно благодаря ему. Если бы он к нам не приходил, остальные тоже, возможно, не стали бы ходить. В городе все от него в восторге, все читают его заметки в «Знаменательном». Он гораздо образованнее любого вандернбуржца, и я не могу позволить себе роскошь отказаться от его бесед. К тому же, раз уж я не смогла посещать университет, для меня большая честь видеть у себя в доме одного из университетских профессоров. Отец его очень уважает и считает своеобразной гарантией того, что в Салоне не произойдет ничего предосудительного. Как же мне его не ценить? А еще мы играем с ним виолончельные дуэты, в то время как ты, мой дорогой, даже в дудку дудеть не умеешь.
Нужно признать, госпожа Готлиб, улыбнулся Ханс, что красноречия вам хватит, чтобы вскружить голову любому мужчине, профессору Миттеру в том числе.
Софи сосредоточенно поморгала, словно пытаясь что-то вспомнить.
Туше, подумал Ханс, уже во второй раз.
Позволь, встрепенулась она, а что же ты? Ты ведь посещал университет, и как невежливо с твоей стороны до сих пор не поделиться со мной рассказом о своих студенческих годах в Йене. Ты права, согласился Ханс слегка смущенно, как всегда, когда речь заходила о его прошлом, но ведь рассказывать особенно нечего, я начал изучать филологию, а в это время (филологию? удивились Софи, а я думала, ты учился на философском), нет-нет, на филологическом: я всегда хотел заниматься литературным переводом, поэтому учился на филологическом (в Йене, верно? уточнила Софи), да, в Йене, между одиннадцатым и четырнадцатым годом. Это было весьма бурное время. Я разочаровался в политике, но сохранил веру в некоторые идеалы. Вопрос, который я задавал себе тогда и задаю до сих пор: как умудрились мы перейти от Французской революции к диктатуре Меттерниха? (факт действительно печальный, согласилась Софи), или, если брать шире: как умудрилась Европа от всеобщих прав человека перейти к Священному союзу? Я помню, что Фихте в «Речи к немецкой нации» и Гегель в «Феноменологии духа», оба словно предчувствовали, что в Германии вот-вот должны наступить перемены. И сразу же вслед за тем началось сопротивление Наполеону, странным образом совпавшее с публикацией «Философских исследований о сущности человеческой свободы» Шеллинга и «Избирательного сродства» Гёте, ты заметила? я часто думал, как влияет история на заглавия книг. Но все, и Гёте в первую очередь, продолжали поддерживать альянс с Наполеоном, считали его героем, осмелившимся бороться с феодализмом и его архаичными законами (не уклоняйся от темы, напомнила Софи). Я не уклоняюсь, сейчас ты это увидишь, я лишь напоминаю тебе, что, когда французские войска снова оккупировали север, на этом фоне продолжались реформы: свобода в области образования, равноправное налогообложение, упразднение вассальной зависимости и многое другое; как раз в это время (как раз в это время ты поступил в университет, нетерпеливо напомнила Софи), совершенно верно, я поступил в университет, и, как уже говорил, это был довольно смутный период. В Йене (вот-вот! про Йену) тогда сохранились лишь осколки поэтического общества революционеров, поскольку кое-кто из них успел скончаться, другие оставили литературу или сдали свои позиции. Нам, студентам, достались от этого последние крохи и приближающийся консервативный разворот в придачу. Мы гнались за чем-то уже канувшим в Лету. Не хочу впадать в патетику, но со мной так происходит всегда, всю мою жизнь.
Софи посмотрела на Ханса. Ханс посмотрел на Софи. Глаза Софи что-то сообщили Хансу. Ханс, возможно, сумел перевести этот посыл.