Нет, спасибо, Бертольд, я же говорила, нам ничего не нужно, ступай и не беспокойся… В определенный момент частные учителя мне наскучили, и я загорелась идеей поступить в университет. Каждый раз, когда я начинала уговаривать отца, он отвечал: «Доченька, ты прекрасно знаешь: твой отец всегда стремился дать тебе самое лучшее образование, не мешал тебе читать книги, которые другим девушкам запрещают, и все такое прочее. Но поступать в университет? якшаться со всеми этими студентами? жить их жизнью? ты понимаешь, что ты говоришь?», и далее он произносил нотацию о том, какое привилегированное воспитание я получила, и нисколько, впрочем, не кривил душой. Но я продолжала твердить, что не хочу ничего привилегированного, что сыта по горло исключительным и что единственное, о чем я мечтаю, — учиться, как все, и так далее и тому подобное. Одним словом, не буду долго ныть. Я удовольствовалась тем, что стала регулярно посещать публичную библиотеку Вандернбурга. Но, честно говоря, так и не отказалась от идеи уехать учиться в университет Галле. Нет-нет, большое спасибо, но момент упущен, и, кроме того, это было бы сейчас невозможно. Потому что, Ханс, потому что. Знаешь, я и сейчас иногда представляю себе, что живу где-то далеко, и тогда начинаю выдумывать всякие диковинные места, новых людей, незнакомые языки. Но тут же возвращаюсь к реальности и понимаю, что никогда отсюда не уеду. Ты это серьезно? Связывает буквально все! отец, помолвка, привычка, детство, сомнения, не знаю, трусость, леность, все. Существует слишком много разных уз, которые, как магнит, удерживают нас в городах вроде Вандернбурга. Я другая? Спасибо, конечно, ты очень великодушен, но откуда тебе знать. Возможно, думаю я не так, как думают местные жители, но не уверена, что я другая, иногда я сама в этом сомневаюсь. Нет, послушай! Это чистая правда. Существует чувство, которое связывает меня с остальными, оно связывает всех вандернбуржцев: чувство неотвратимости. Когда мы, здешние жители, произносим слово «дом» и закрываем глаза, то неизбежно видим именно этот город, понимаешь? Конечно, я могу себя обманывать. Могу наслушаться твоих рассказов о путешествиях и нарисовать себе в воображении весь мир. Но в глубине души, Dieu sait pourquoi[56], как говорила моя француженка, я знаю, что никогда не уеду из Вандернбурга. Ни наши деды, ни наши отцы не сумели этого сделать, а ведь они тоже пытались, хоть и не признаются в этом, так к чему пытаться нам? Чтобы переломить судьбу? Ханс, дорогой мой Ханс! Когда ты чем-то увлечешься, то кажешься оптимистом.
Вот он наконец, явный знак. Хотя Софи умела прикрываться иронией, Ханс ощутил, что в чем-то добился уступки. Он решил продолжать тянуть за эту нить и расспрашивать дальше. Чай остыл. Софи не стала звать Бертольда.
Моя мать? продолжала Софи, насколько я знаю, она была довольно миловидной дамой и рачительной хозяйкой, как и все здешние жены, которые берегут одежду и безвылазно сидят дома. Впрочем, это я так себе ее представляю, отец никогда ее мне такой не описывал. В ответ на мои детские расспросы весь белый свет твердил: «Твоя мать была красавицей!», из чего я сделала вывод, что никто не считал ее особенно умной. Ее девичья фамилия Боденлиб, и это меня действительно огорчает, поскольку материнская фамилия нравится мне гораздо больше фамилии отца. Боюсь, что, если бы нам суждено было встретиться, она оказалась бы гораздо лучшей матерью, чем я — дочерью. Она представляется мне доброй, покорной женой, досконально усвоившей все женские уловки, как, помнишь, героини Гёте? «и пусть женщина учится быть услужливой смолоду, ведь такова ее судьба»[57], сколько мудрости обнаруживаешь в своих учителях! Я, по крайней мере, не собираюсь, выйдя замуж, целые дни проводить по локоть в муке (да тебе это и ни к чему! осмелел Ханс, руки у тебя и так белоснежные), что за пошлый комплимент, господин Ханс! будем считать, что это была всего лишь метафора. Да перестань же ты все время смеяться и прикидываться паинькой!
Однако нашему дорогому профессору Миттеру, сказал, пользуясь случаем, Ханс, вся эта добродетельная домовитость весьма по душе. Говоря откровенно, Софи, меня немного удивляет твое восторженное отношение к профессору. Я заметил, что на днях ты принесла ему альбом, чтобы он записал в нем свое стихотворение (не огорчайся, завистник, промурлыкала она, я и тебе принесу, чтобы ты мог записать свое), я не к тому говорю (нет! конечно нет! усмехнулась Софи), серьезно, я не пишу стихов, я их перевожу. Кроме того, я бы никогда не стал писать в твой альбом стихи (вот как? почему же?), потому что эти альбомы предназначены для посторонних глаз, а то, что я хотел бы тебе написать, посторонним читать нельзя.
Софи потупила взор, впервые она казалась смущенной. Однако замешательство длилось недолго, поскольку скромное поведение очень быстро начинало ее тяготить, лишая инициативы. Ханс от души посмаковал этот миг, стараясь запомнить его вкус и сопутствующие обстоятельства.