Согласимся, Альваро, сказал Ханс, позволяя Францу теребить свою руку зубами, что революция предала все свои идеалы. La liberté превратилась в империю, la égalité распространилась только на буржуазию, la fraternité[61] закончилась войной. Ну хорошо, ответил Альваро, в таком случае нам остались одни идеалы. А я все равно буду ждать революцию, настоящую. Революцию не ждут, сказал Ханс, ее делают. Да что ты говоришь, умник! обиделся Альваро, отчего же ты ее не делаешь? Оттого что я больше не верю в революцию, ответил Ханс. Тебе же хуже, пробормотал Альваро, если разуверился в собственных идеалах.
Тихо, друзья! попросил шарманщик, поднимая руку, там, наверху, строят гнездо.
Словно зачарованные, все прислушались к шороху в ветвях, к треску материи, прерывистому трепыханию крыльев. Ханс удивился, что не слышал этого раньше. И, глядя на шарманщика, склонившего голову в сторону сосновой рощи, подумал: Этот человек думает слухом. Но, едва осознав эту мысль, Ханс перестал слышать птиц.
Вы читали в «Знаменательном» об этом злодействе, кхм, о нападении ряженого? спросил господин Левин, погружая ложечку в чай. Боже мой, даже не упоминайте! воскликнула госпожа Питцин, это уже третья подобная новость, такой кошмар! нападений было несколько, но нападавший, похоже, один и тот же, человек в маске, который, Господи, помилуй! насилует свою жертву, но отпускает; самое ужасное, что полиция ничего не выяснила или, по крайней мере, так нам говорят, ведь, ясное дело, в наши дни, сами видите, какой ужас, спокойно на улицу выйти нельзя. Дорогая моя, пошутил профессор Миттер, я вижу, эти случаи повергли вас в трепет, поскольку ни одна подробность не ускользнула от вашего внимания. Кстати, о «Знаменательном», высунулись из-за кресла усы господина Готлиба, я бы хотел поздравить вас, профессор, с воскресным стихотворением, оно показалось мне особенно ярким (Ханс вспомнил стихотворение, прочитанное им за завтраком: напыщенный тон, длинные симметричные строфы, вымученные рифмы), и дочь моя того же мнения, ведь вы знаете, как высоко мы ценим ваш талант. Профессор Миттер безукоризненно разыграл замешательство и попытку припомнить, о чем идет речь, а затем — неожиданное просветление. Ах, что вы, право! что вы! отмахнулся профессор (как будто хочет сказать: «гораздо выше ценю себя я сам», подумал Ханс).
Во время всего разговора Ханс анализировал свое душевное состояние. Стараясь быть с собою честным, он вынужден был признать, что в его умозаключениях относительно профессора Миттера могла присутствовать зависть, точнее, ревность, поскольку господин Готлиб приплел к похвалам свою дочь. Хотя, возможно (утешил себя Ханс и тут же устыдился такого утешения), он сказал это лишь для того, чтобы усилить комплимент. Разве могли понравиться Софи подобные стихи, те, что пишет профессор Миттер? Не находя выхода раздражению, Ханс вдруг заметил на лице Руди полностью отрешенное выражение и, сам того не желая, мстительно спросил: А на вас, уважаемый господин Вильдерхаус, стихотворение произвело столь же сильное впечатление, как и на нас? Руди оторвал глаза от чашки, растерянно поводил глазами по сторонам и сказал, выпрямляя спину: Сожалею, но в данном случае не могу высказать своего мнения, поскольку бывают дни, когда у меня нет времени даже на то, чтобы полистать газеты.
Естественно, говорил профессор Миттер, поправляя парик, я не собираюсь оправдывать эту дикость, но скажите мне, вы видели, как одеваются нынче некоторые молодые особы? что еще они не выставили на всеобщее обозрение? такими темпами профессия портного скоро и вовсе прекратит свое существование! Софи (надевшая в тот день, и Ханс не мог отвести от нее глаз, элегантное декольтированное платье жемчужно-серого цвета с легкими коралловыми украшениями, поскольку сразу после Салона отправлялась с Руди на прием к его друзьям) приподняла одну бровь и спросила: Профессор, правильно ли я поняла вашу мысль? скорее всего, нет, но не могли бы вы нам ее пояснить? Сударыня, ответил профессор, зачем драматизировать? это была всего лишь шутка. Здесь я с вами соглашусь, сухо улыбнулась Софи, жертв у этой драмы и так хватает. (Что, Миттер? схлопотал? позлорадствовал Ханс. И снова подумал: нет, его стихотворение не могло прийтись ей по душе.)