Все разошлись, прощаясь друг с другом по дороге к двери. Эльза и Бертольд сновали вокруг гостей, подавая одежду, шали, перчатки и шляпы. Последним, замыкая шествие и словно всех аккуратно выметая, шел господин Готлиб.
Ханс помчался по улице, яростно вколачивая в землю каблуки. Но не успел он сделать нескольких размашистых шагов, как кто-то тронул его за рукав. Это был Альваро, он улыбнулся Хансу. Пойдем со мной, сказал испанец, мне кажется, пара кружек пива тебе не повредит. Ханс покачал головой и отказался. Но уже через минуту они шли по Оленьей улице, обхватив друг друга за плечи.
В противоположном направлении, приближаясь к повороту на Крайнюю аллею, великолепный экипаж с щегольским кузовом и мягкими сиденьями ехал к западу Вандернбурга, в район газового освещения, украшенный колоннадами фасадов и широких улиц с вереницами акаций по обеим сторонам дороги. В карете витал цитрусовый аромат, источаемый бархатом обивки и шеей Вильдерхауса-сына. Руди вел себя сейчас совсем не так, как полчаса назад: вместо равнодушия он излучал восторг, вместо надменности в его глазах светилась нежность. Рука Софи безжизненной рыбой лежала между затянутыми лиловыми перчатками ладонями ее жениха. Массивная голова Руди Вильдерхауса покачивалась в такт галопу пары белых рысаков. А в это время сидевший на козлах кучер привстал и, с удивлением оглянувшись по сторонам, пробормотал себе под нос: Как странно! я бы поклялся, что эта улица прежде была не такой уж длинной.
Тем временем дом Готлибов погрузился в тишину, в грустный покой недавно покинутого места. Господин Готлиб велел погасить лампы и уснул или попытался уснуть. Бертольд и Эльза ушли в свои комнаты. Не успев толком раздеться, Бертольд захрапел, упав на спину и свесив ногу с кровати. За Эльзиной дверью угадывался свет, раздавался тягучий скрип пера и шелест страниц старого английского словаря, о существовании которого не подозревал никто, даже Софи. На кухне громоздились пирамиды тарелок, балансировавшие друг на друге чашки, прилипшие к тарелкам чайные ложки, вилки с меренгой между зубцами, перепачканные ножи. При свете керосиновой лампы Петра отмывала руки до локтей и следила за тем, чтобы ее дочь доела суп до последней вермишелины, а второе до последнего зернышка риса. Сама она и крошки в рот не брала. Перед ее глазами пронеслось сегодня столько еды, так долго она месила, запекала и жарила, что одна мысль о жевании вызывала у нее тошноту. И все же, несмотря на мрачное выражение ее увядшего, унылого лица, несмотря на патину отвращения, навсегда въевшуюся в ее кожу подобно тому, как мучная пыль въедается в уголки ногтей, Петра чувствовала, что не может сдержать улыбку: сегодня от гостей остались и пирожные, и желе, так что ее девочка получит наивкуснейшие десерты. Эти чужие десерты, объедки, которыми могла полакомиться ее безгрешная, маленькая сладкоежка, самой Петре сладкими не казались.
Как только экипаж Руди Вильдерхауса остановился перед особняком его друзей, два ливрейных лакея распахнули дверцы, отступили назад и вытянулись по обе стороны кареты. Третий заглянул внутрь и, увидев Софи, предложил ей руку в замысловатом рукаве, поднятую к самой груди. Большое спасибо, поблагодарила она, опуская ногу на подножку, думаю, я справлюсь.
С присущей ей серьезностью, которую доброхоты считали элегантной, а недоброжелатели плебейски-благочестивой, Софи одного за другим поприветствовала приятелей Руди, уже немного ей знакомых. Руди восхищался тем, как непринужденно держалась его невеста с малознакомыми людьми, умело сочетая надменность с мягкостью движений, именно благодаря этой особенности она по-прежнему казалась ему таинственной и непостижимой. Сама Софи к таким балам относилась двояко: она могла прекрасно провести здесь время, поскольку легко держала дистанцию с окружающими и с иронией следила за происходящим, но вся эта роскошь напоминала ей о том, какая жизнь ожидает ее уже очень скоро. Что касалось Руди, то он столь бережно ее опекал, что вызывал в ней одновременно и раздражение, и покаянную благодарность. Каждый раз, когда он превозносил ее перед своими друзьями, она комкала складки платья.