— Чёрт возьми, — решила Катя, когда дверь за Антоном закрылась, — а мир интересная штука. Подумать только! — люди всю жизнь проводят в железном аду, и не видят всей этой красоты! — она перевернулась на спину и стала смотреть на люстру. — Костров, огромных окон, дождя...
— Ну, люди от этого не сильно переживают, — заметил я. — Они не видят всего ужаса, ведь на самом деле это только тела живут в железном аду — души же обитают в Матрице, где все счастливы и без огромных окон.
— Всё философствуешь? — Катя повернула ко мне голову и обольстительно улыбнулась.
— Почему тебе так не нравится философия? Что она плохого сделала? С ней-то хотя бы людей живьём не будешь закапывать.
Важная тема заставила меня напрячься; я в возбуждении встал и, загородившись шторой от света люстры, прислонился к оконному стеклу. За ним стояла ночь, и не было видно ничего, кроме клубов тумана, в которых у самой земли фантастично отсвечивали разноцветные витражи Храма.
— Алекс, ты куда? Лежи. Разве я говорю, что не люблю твою философию? Я теперь вижу, что ты прав, во всём-превсём прав. Ложись обратно. Ты не знаешь, как выключается эта штуковина?
Катя не знала, что такое люстра и как «выключать» свечи. От этого моё сердце растаяло; я расплылся в умилённой улыбке, влез на боковину кровати и долго задувал все огоньки меж хрустальных висюлек. Когда же в комнате воцарилась тьма, наполненная запахом свечного воска, Катя стала теребить мой воротник, пытаясь расстегнуть рубашку. Кудряшки щекотали мне щёки.
— Алекс... какой ты хороший... ну поцелуй же меня...
— Пускай Антон целует.
— Да ты никак ревнуешь? — спросила она тем же игривым тоном, каким произнесла несколько предыдущих фраз, но я почувствовал, что сейчас может произойти нечто важное.
— Вовсе не ревную. Просто здесь как-никак Храм...
— Плевать! — решительно сказала Катя. — Бог Энгор поощряет все виды положительных связей между людьми... В Храме, если ты заметил, под одной крышей живут мужчины и женщины. Красивые мужчины и очень красивые женщины. Тебе это ни о чём не говорит?
Она поцеловала меня.
«При чём здесь Храм? — подумал я с досадой. — Начал говорить начистоту — так говори!»
— Катя!.. — шипел я, уперевшись руками ей в плечи и отстраняя её от себя. — Катя!.. Ну да, дело не в Храме... И не в ревности... Просто я... Я сегодня много думал о тебе и понял...
— Что ты понял? — в Катином голосе появились нотки раздражения.
«И правда, что?» — спросил я себя.
Мы прошли с ней огонь и воду. Это не скинешь со счетов. Мы припечатаны друг к другу. Но я не мог ей верить. Я параноик, и долго ещё у меня в душе сохранится неприятный осадок, будто я это лишь Катина работа, опасное задание, за которое в Городе её ждёт щедрая награда. А если и отодвинуть в сторону её недавнее прошлое, то оставался другой вопрос: способна ли она испытывать к человеку настоящую любовь? Да, я никудышный учитель, но часть проблемы крылась и в Кате. Она была слишком чувственна, а чувственность это такое качество, которое мешает людям быть самоотречёнными. Коль скоро объект любви вызовет вдруг в чувственной женщине ненависть или презрение, она не попытается разобраться в себе и обуздать эти эмоции ради какого-то высшего идеала. Она, как привыкший к сладостям ребёнок, будет тянуться лишь за удовольствием, которое рано или поздно станет давать ей другой человек. С Катей мне не остановить мгновения — в этом я был уверен. Глядя на неё, я боялся, как бы то, что люди называют словом «любовь», на поверку не оказалось тем, что называет любовью Катя, и ничего более возвышенного людям чувствовать не дано. Вот это было бы по-настоящему ужасно. Это значило бы, что опустошённость от природы заложена в наши души. А я всю жизнь бежал от опустошённости.
Была ли Катя умна? — Тоже неясно. Она неискренна и полна предрассудков, она вечно изъясняется штампованными фразами и склонна к мистицизму. Ей кажется, будто мысли о беде притягивают беду. По её логике выходит, что если идти по грязной улице и не думать о грязи, то и не испачкаешься. Она хитра и расчётлива — это да, а вот в уме её я позволю себе усомниться.
Однако ум, говорят, в женщине не главное. Пускай она не была искушена в абстрактной логике, пускай я не чувствовал себя способным пробудить в ней что-то возвышенное, — но Катя была славная. Славная и очень милая неунывающая девчонка с глазищами. Я мог бы смотреть сквозь пальцы на все её недостатки, которые — что греха таить? — вовсе не смертельны и, в отличие от её достоинств, весьма распространены. Я наверняка остался бы с ней, удерживал её подле себя ещё долгое время, не будь у меня самого важного «но» — о нём я пока боялся даже думать.
В Городе между нами с Катей кое-что было. В подсознании у меня, как и у всех людей, сидел вонючий, блохастый дриопитек. Сейчас, в данный момент, когда у него из-под носа уплывала такая в высшей степени притягательная самка, он громко ревел, прыгал по прутьям клетки и был в гневе. И только я попробовал его обуздать, как Катя встряхнула меня за воротник и предупредила:
— Не смей молчать! Начал говорить — так говори!
