Решившись, я напомнил Кате, как она сказала когда-то, будто я чересчур серьёзно отношусь к... скажем так... к чувствам. Я хотел объяснить ей, что по-другому к ним относиться и нельзя, поскольку в этом разрушенном мире каждому человеку нужно иметь надёжную опору. Да, подобные желания выглядят инфантильными, но они проистекают из самой сути нынешнего миропорядка. Мне было тяжело говорить это, и я попытался описать Кате весь набор противоречий, угнездившийся в моём и без того несчастном сердце, но это было невозможно, и в итоге вышло лишь пошленькое «давай останемся просто друзьями». Катя знала, что я именно это и намеревался ей выложить; штампованные фразы были её коньком, и она сказала тоном усталого провидца:
— Опять про блядство начнёшь...
— Прости, в тот раз я был пьян...
— Прекрати извиняться! Никогда — запомни! — никогда не извиняйся перед женщинами. А к тем, кто пьян, закон более суров, чем к тем, кто трезв, — ты сам объяснял мне это в Городе! — (она уже говорила на повышенных тонах). — Значит, я блядь, и поэтому ты не желаешь со мной водиться!
— Но как ты ведёшь себя с Антоном?
— Как? — удивилась Катя. — Я со всеми себя так веду.
— Вот в том-то и дело, что
Разъярённая как тигр, Катя соскочила с постели. В темноте мне показалось, что она схватила какой-то тяжёлый предмет, чтобы прибить меня, и замер, готовясь к удару. Но вместо удара услышал лишь её ледяной голос:
— Я такая же женщина, как все. И точно так же, как все женщины, я могу любить и быть жизненной опорой — при условии, что меня не игнорируют и не смешивают с грязью!
Она помолчала, ища слова, способные меня задеть, и сказала, наконец:
— А ты — ты просто-напросто повёлсяна блондинку!
В этом дождливом мире вечно хочется спать, но на следующее утро я неожиданно для себя проснулся спозаранку — даже чуть раньше, чем пробил гонг, возвещающий, что великий бог Энгор извлёк из изукрашенных ромбиками шкатулок новый драгоценный день и поделил его на всех нас.
За окнами хлестал ливень. На комоде стоял недопитый стакан воды, в котором плавал бесценный атом трития. Откуда-то дул сквозняк, холодный, ноябрьский. Прячась от него, Катя на соседней кровати с головой залезла под одеяло и спала там, свернувшись, как котёнок. Антон — наоборот, — развалившись на всю постель, цинично храпел. Я решил не подниматься, пока не встанет кто-нибудь из них, — а они не вставали чертовски долго, словно вознамерились залечь в зимнюю спячку. И многие десятки минут пролежал я, не шевелясь и глядя на четвёртую кровать, стоявшую в комнате и пустовавшую. Символично, что она пустует, думалось мне. Моя кровать тоже наполовину пустует, и это ещё символичнее.
Через час, когда гонг уже пробил, я забыл об этом. Через час мы с Антоном, наскоро позавтракав, сидели на широком подоконнике в трапезной Храма и болтали. Почему на подоконнике? — Ну, наш разговор не был предназначен для посторонних ушей, а в Храме Энгора, в отличие, к примеру, от христианских монастырей, ни для жрецов, ни для гостей не было установлено жёстких норм поведения, так что сидение в непредназначенных для этого местах не возбранялось. В длинной трапезной, несмотря на дождь и сумрак, атмосфера царила довольно домашняя, почти как в клане. Собственно, жрецы Энгора и были одним кланом — просто с религиозным уклоном. Как и другие колдуны, они восстанавливали Землю после глобальной катастрофы, и, ничем не отличаясь от простых смертных, за завтраком разговаривали, смеялись, чокались бокалами с вином. Служители и служительницы сидели за длинным общим столом, и на нас с Антоном никто не обращал внимания, кроме, разве что, Кати, которая ела и пила медленно и то и дело возмущённо поглядывала на нас. Она не сомневалась, что мы говорим о ней, и разговор у нас сугубо мужской. Она почти не ошибалась. Мы говорили о ней — но не только. Всё началось с Вельды, которая сидела в трапезной вместе со всеми, и на которую я бесцеремонно пялился.
— Красивая барышня, — сказал Антон, когда мы только сели на подоконник.
Мне вовсе не улыбалось выслушивать лекцию на тему моих симпатий, и я решил, что куда больше ясности внесёт в наши отношения разговор о вчерашнем Антоновом поведении, которое возмутило меня до глубины души.
— Ничего, — согласился я. — Но ты, как я погляжу, предпочитаешь шатенок.
Антон сделал вид, будто не понял намёка, и попытался вновь перевести стрелки на Вельду, однако я был непреклонен.
— Как вчера погуляли по Храму? — осведомился я. — Катя прониклась?
— Да, ей понравилось, — ответил Антон, почувствовав, что
— Понимаешь, Антон, когда ты назвался моим лучшим другом, я не тянул тебя за язык. Не кажется ли тебе, что для лучшего друга это был не самый благовидный поступок?
— Что «не самый благовидный поступок»? — Показать ей Храм? — Она попросила — я и показал.
— А если б она попросила о более значительной услуге, что тогда?
— Тогда бы я сказал, что я твой лучший друг, и ничего не выйдет, — ответил Антон без всякой иронии.
