Скажу прямо: услышь я от женщины из двадцать первого века подобные речи о войне между людьми и об ужасной усталости, я б не сомневался: дама рисуется. Я бы и в двадцать первом веке согласился в душе со всеми словами этой гипотетической женщины, понимающе покивал бы ей в ответ, но что-то конкретное предпринимать, разумеется, и не подумал бы. Не требовалось ничего предпринимать. В двадцать первом веке такие вещи часто можно было услышать на пьяной исповеди, которую требовалось на следующий же день забыть. До конца света, по старой традиции, зародившейся в эпоху Просвещения, о предрассудках орали здесь и там, однако любой человек, пытающийся не на словах, а на деле выступить против какой-либо древней дикости, смотрелся очень и очень странно. Бесясь с жиру и не зная, как бы ещё изощриться, словами, подобными словам Вельды, спекулировали, и те обесценивались, и возникала инфляция. Пытаясь казаться оригинальными, не от мира сего, люди подделывались под героев и героинь романтических фильмов и книг и, как попугаи, повторяли эти обесценившиеся слова, не понимая, что смысл их идёт вразрез с их пустым и бездумным существованием.
Но инфляции больше не было. Я заглянул в душу Вельды, и увидел там кое-что. Вельда никогда и ни с кем не говорила искреннее, чем сейчас со мной. В такую уж она была поставлена ситуацию. Самый коварный и вероломный человек на её месте не смог бы хитрить и лицемерить. Ею двигала самая светлая и редкая разновидность вдохновения, посещающая лишь тех, кто прошёл через страшную муку.
— Однажды передо мной уже вставал вопрос, куда идти, — отвечала Вельда. — Это было, когда не стало маленького домика в лесу, где я родилась. Тогда я решила, что нужно найти новый дом. Я стала искать и как будто нашла. Но оттуда пришлось убежать. Потом я снова подумала, что нашла новый дом. И снова ошиблась. Мне кажется, не имеет значения куда идти. Всё равно мы нигде не удержимся.
Теперь мы сидели на тележке рядом, и я дожигал последние тома.
— Пойдём в мой клан, — предложил я Вельде. — К Кузьме Николаевичу, моему Учителю. Оттуда не придётся убегать.
— Я знаю его, — оживилась Вельда. — Это великий Учитель. Ты из его клана? Я думала, ты из Города механистов.
— Клан Учителя я привык считать своим.
— Я не могу там остаться, — произнесла Вельда. — Могу побыть твоей гостьей, но остаться с тобой в этом клане мне нельзя.
— Почему?
— Я не могу убивать людей, — сказала она сдавленным голосом.
— В твоём клане нужно убивать людей, — сказала она. — Ты убивал когда-нибудь?
— Нет, — ответил я. — Но очень хотел.
— Не понимаю, к чему ты, — сказал я. — В клане моего Учителя если и убивают, то разве что сволочей каких-нибудь.
— Есть люди, достойные смерти, — сказала Вельда. — Но они очень редко попадают под удар. Чаще всего убивают простых людей, которых обманули.
— Что поделать? — я развёл руками. — Не ждать же, пока эти обманутые люди убьют нас?
— Я не могу, — сказала Вельда. — Я всё равно не могу. И никогда не могла. Когда меня хотели убить, я никого не могла даже ударить.
— Это невозможно, — говорила она, волнуясь. — Не могу. Не получается.
— Давай уйдём, — говорила Вельда. — Я знаю, тебе кажется, что я не хочу пачкать руки... но пойми: кланам можно помогать и по-другому. Мы не предадим их, если не будем убивать. Есть много дел, не менее важных, чем убийство врагов, просто их никто не замечает, никто не воспевает их так, как воспевают убийства... Мы можем ставить обелиски, очищать реки, помогать крестьянам выращивать пшеницу... Мы можем учить людей, чтобы они не поддавались на ложь и не шли убивать других людей. Я могу работать самых в опасных местах: возле реакторов, на свалках... Что угодно — только не убивать. Я не могу... Нет... Уйдём. Давай уйдём?
— Я понимаю, Вельда. Но как мы уйдём? — Я тоже люблю бродить по дорогам, под дождём и среди развалин... Но как так? — уйти вдвоём? — Это верная смерть.
— Жить в клане так же опасно, — сказала Вельда.
Не сразу, но всё-таки быстро вспомнил я, сколько людей было закопано вокруг неё на поляне. Больше, чем в клане Учителя. Раза в три больше. Наверное, я побледнел, когда вспоминал. Наверное, Вельда это увидела. В мире, где между людьми идёт война, женщина не должна видеть страх мужчины, его неуверенность — и уж тем более то, что он чувствует себя бумажным тигром. И рассудительность моя после произнесённой страстной речи смотрелась как-то не так. Я решил, что дело скверно. Проницательная Вельда угадала это и сказала:
— Прости. Я пытаюсь воевать с тобой. Это неправильно.
— Мы решим всё потом, — сказала она. — Главное, не забывай, о чём мы здесь говорили. Не забудь, что мы сказали.
— Такое не забудешь, — я через силу улыбнулся.
— Так здорово, что ты позвал меня в клан, — призналась Вельда. — Спасибо.
Я опять вымученно улыбнулся, затоптал угли костра, и мы отправились спать.
