Закатывались красные солнца в водах и небесах, и пошли по лесам и долам Мэнадан Иадор, Странники Сумеречной Бездны. Многое они видели и собирали знания, чтобы в один день, под дождём и тучами, когда никто не видит, стать владыками Дороги, которая никого не чтит, ни властных, ни ничтожных, которую нельзя ни завоевать, ни измерить, ни понять. Шёл по следам Странников Хильянн-следовик, рылся на их кострищах Литуинн-пепельник, летели над ними лешего посланцы, существа зелёные, лесные. Феи давали им свет в ночи, а дым былого спасал их, сохранял, помогал, безликий. И сон был для них единственным домом.
Сидел в кустах заяц — не стало зайца. Прятался в берлоге медведь бурый — не стало медведя. Птицы исчезли с веток и твари ползучие из-под камней, — всё бежало, спасаясь от Эрривэ хмурого, вечно-осеннего. Глаза у Эрривэ холодные, а стопы голые, серые.
Гулял хмурый по лесу, гулял по полю, а наблюдала за ним зима.
Крались за Эрривэ звери нездешние, неведомые, нюхали просеку изломанную. Зимой пахла просека Эрривэ, спать в берлоге от того запаха хотелось. Шли Странники, Мэнадан, да Мэнэльдар, дочь анновале; видели всё это, да не знали ещё всего, не ведали, что обратно в Иадор, бездну сумерек идут; закрутила их дорога, не захотела власти чуждой, не Королевой данной. Каркал им вслед ворон чёрно-серый, а им-то, Странникам, что? — как воплотились, так и растворятся, не из мира нашего пришедшие, не в мир наш идущие, возникнут снова, вместе, как всегда. И как они так могут, то на доске написано, и спрятана та доска в ларце, и зарыт тот ларец на перекрёстке, — пойди, откопай, кому не лень, нет там замка.
<p>*вдоль берега*</p> Два дня ходьбы — и мы в убежище. Нас встретили как триумфаторов. Какие-то девчонки плакали, ребята хлопали меня, жали руки, потом устроили пир: напекли на железных листах пирогов с яблоками, крыжовником и смородиной, играли на гитаре. Каждый, кто думал обо мне более или менее как о приятеле, считал долгом пригласить в компанию, предложить бокальчик пива, да порасспрашивать. Но общество людей, не важно, большое или маленькое, тяготило; не хотелось разговаривать ни с кем, хотя и приятно было ощущать людскую заинтересованность. Отрезок времени после Города и до Храма перевернул моё мироощущение. В двадцать первом веке я хотел дружить с людьми и радоваться вместе с ними, но теперь, когда такая возможность появилась, я стал неспособным ею воспользоваться. Роковые слова сказал я себе. «Не получается. Не могу быть с ними».
Вельда мучилась от чужого внимания сильнее моего и уходила в лес, заставляя меня чувствовать вину за то, что ей так плохо, а мне хоть бы хны, и я сижу у костра и болтаю себе то с теми, то с другими, и с виду ничуть я на неё не похож, хотя по-настоящему-то я такой же, как она, только прикидываюсь. Я стал думать, как Вельда.
