Развилки судьбы жутковаты. Они похожи на плиту, ту самую: ледяную и чёрную. Допустим, дама с бриллиантовой заколкой отвернулась бы чуть раньше, и меня угораздило свернуть не в ту сторону. Например, в сторону отделения милиции, где доблестные служители правопорядка непременно пошарились бы в шмотках у Игоря. «А что это у нас в кармашке? Пластилин? Вот это да! А почему так мало? Курить? Ребята, да вы что, ваши ответы похожи на добрую новогоднюю сказку. Разве такие маленькие мальчики и девочки могут выкурить все пять граммов? Скажите честно: мы хотим его продать. Нет, не продать? Хорошо. А где мы его купили?». Вот если сказать, где мы
Но в этом, первом моём «едва не влип» ещё можно обвинить других. А как обстоят дела со вторым? Вникнет ли кто-нибудь, что, крадя из супермаркета бутылку, я не хотел её красть? Хах!
Впервые я напился так, что не могу отвечать ни за какой поступок. Первый раз... Но не последний. Теперь мне будет не в новинку ожидать от себя чего угодно, и, протрезвев, я не найду ничего страшного в своих поступках, совершённых не от первого лица. Это как потерять невинность. Сначала страшно и противно, а потом хочется снова и снова.
Он потерял невинность. Пожизненный траур по собственной жизни продолжается.
Он виновен.
— Мы едем на Зону.
— На Зону? — переспрашивает Женечка. — Зачем? Мне рано на Зону, я ещё несовршенно... летняя.
Зона это недостроенная фабрика, заброшенная лет двадцать назад и получившая своё имя в честь Зоны из романа братьев Стругацких «Пикник на обочине». Игорь решил соблазнить нас гашишем и затащить в эту кошмарную унылую дыру. В семь вечера. В десятиградусный мороз.
— Вот это беспредельно, — заявляет к моему ужасу Ксюша и одобрительно целует Игоря. Женечка обнимает их, помогая упасть на стоящую тут же, на платформе, деревянную скамейку. Падает сверху...
Мои мысли кристально ясны, но организм свински пьян. Мне было сложно стоять на ногах, сложно разговаривать и даже дышать. На меня словно взвалили каменную глыбу, придавливающую к земле. «Водка, — понял я, — водка очень тяжёлая. Она расползлась по сосудам и, как ртуть, тянет их вниз. И мне больно...».
Я едва не влип из-за дел, которые ничего не значат для меня. Зачем мне гашиш? Зачем мне водка? Зачем я иду с этими незнакомыми мне людьми туда, куда я не хочу идти, и делать то, что мне делать не надо? Ни за чем. Просто новый уровень умственного разложения. Моё тело не подчиняется душе, моя душа не подчиняется логике, по которой выходит, что настало самое время идти смотреть «Спокойной ночи, малыши» и баиньки. Я стою и ожидаю электричку, чтобы она отвезла меня на заброшенную стройку получать от жизни удовольствие. Прелестно!
— Игорь, мне надо домой, — быстро выговариваю я.
Домой, домой. На тёплый диван. К облупленному потолку. Выкинуть пустые бутылки. Протереть пыль. Жить по-нормальному.
— Больше не наливайте этому алкоголику, — распоряжается Игорь. — Он уже
Район, где я жил (назовём его N-ский — в честь деревни, на месте которой он возведён), расположен у края многокилометрового незастроенного оврага. По болотистому дну этого оврага течёт быстрая извилистая речка Раменка, а вдоль неё тянется высоковольтная линия. Под гудящими от напряжения проводами сохранились кое-где гнилые деревенские домики, упадочные гаражно-строительные кооперативы и ни на что не похожие, построенные из мусора сарайчики для непонятночего. Границей же между оврагом и N-ским районом служат железнодорожные пути — нейтральная полоса.
На нашей стороне железной дороги на близком рынке желтеют огни палаток; у входа в супермаркет зажигаются матовые белые шары; над шоссе светят оранжевые и голубые фонари; мелькают белые и красные фары автомобилей; висят над землёй окна высотных домов. А на не-нашей стороне, там, где чернеет в длинном и широком многокилометровом овраге болото, так и не занесённое снегом, где доживет своё тысячелетие деревня N-ская, стоит темнота, лают злые и голодные собаки. Древность загнали в угол, и у неё не остаётся надежды, но безразличие, упадок и запустение, копящиеся на месте, откуда деревня ушла, а город так и не дошёл, грозят заполнить собой и то и другое. Так думал я. А может, я только потом, когда увидел Москву после конца света, вообразил, будто в тот момент так думал.
Игорь смотрит за овраг: а там, за километры от нас, подобно зеркальному отражению моего района, обнимает чёрноту другая рука города, такая же мигающая, постиндустриальная. Такая же. О чём подумал Игорь, видя границы родной для нас области пространства? Мне необходимо знать это: он же думал не о том, о чём и я? — не о том, что аквариумы умеют давать трещины и разбиваться?
— Игорь, мне правда надо домой.
— Какой «домой»? — там наша электричка едет.
То была не электричка, а товарный поезд.
