В железнодорожном далеке среди неоновых огней показался белый электрический. Яркий прожектор во лбу электровоза несётся к нам через туннель из деревьев, опорных конструкций, снегов, заборов, столбов, акведуков и мостов. Приближается. Странно: прожектор летит с дикой скоростью, а для нас, смотрящих ему в лицо, он практически недвижен.
Тишина. Красная пятиконечная звезда меж двух тусклых фар электровоза. Белая надпись «ВЛ-80».
Немногочисленные пассажиры спешат отойти подальше от траектории движения металлической массы, за белую демаркационную линию, отделяющую край от не-края. Они знают, что если человек будет стоять на самом краю, то ему снесёт голову зеркалом заднего вида, и он сдохнет как василиск. От зеркала.
Электровоз оглушительно гудит, как хочется загудеть от безысходности мне, и приближается так сильно, что я слышу гром его двигателей и скрежетание проминающихся рельсов. Темно, шумно, тоскливо. Пятьдесят или шестьдесят вагонов проезжают мимо, обдавая пронизывающим ледяным ветром, будто их гонят из Нави — древнеславянского царства мёртвых, — и они несут с собой неземной холод.
После проехавшего поезда на снегу между рельсов золотится какая-то жидкость.
«Важно не забывать, — думал я, — волшебных эльфов у тебя дома нет. Ты едешь на заброшенную стройку потому, что в других местах, с другими людьми и вещами всё будет ещё хуже. Ты не можешь убежать
Всё просто, как интеграл «Е» в степени «Х». Преисподняя это бесконечное неосвещённое полуподвальное помещение под Адом, посреди которого торчит один, как дурак, сатана. Коль скоро в душе завелась её действующая модель, и ты стоишь один в замкнутой накоротко пустоте, надо действовать сообразно. Катиться по наклонной плоскости до конца. Или немедленно прыгнуть под поезд...
Но не похоже ли описание моего маленького внутреннего конфликта на нравоучения? Если и похоже, знайте, любезный зритель: я всего лишь скорблю о том, что всё-таки влип по самые уши, и не пятнадцать минут, не год назад, а гораздо раньше.
Беру у Игоря сигарету.
— Ты же не куришь! — вскинулась Женечка.
— Я пошутил.
Подъезжает электричка, открываются двери. За дверями ровной безмолвной стеной стоят люди и смотрят на нас с величайшим презрением. «Ну и что вы собираетесь делать, ничтожества? — читается в их взглядах. — Войти попытаетесь? Попробуйте, попробуйте…».
Мы принимаемся их расталкивать. За спинами людей, в другой половине тамбура обнаруживается на удивление много свободного пространства, через которое мы проникаем в салон. В салоне устраиваемся на сиденьях и таращимся в окно.
— Давай ещё водку откроем? — вербализуется наболевший вопрос.
— Давай, — отвечает Игорь, дунув в пластиковый стаканчик. — Но алкоголику не наливать.
— Пусть алкоголик, — говорю я, открывая свою ворованную бутылку, — зато я предлагаю выпить за здоровье здравого смысла.
— За здравый смысл! — улыбается сидящая напротив Женечка и, тяпнув, подмигивает:
— А я видела, как ты её свистнул.
— А как задушили Дездемону, ты тоже видела? У тебя есть возможность почувствовать...
— О-о-о, — стонет Ксюша, — кончай умничать, пожалуйста!
И дальше разговор продолжается без моего участия. Хорошо. Отлично.
Великолепно.
Я бы радовался, да вот Женечка... «Amorello», смешавшись со всем выпитым до и после, подействовало на неё крайне разлагающе.
Женечка смотрит на меня и облизывается. Как будто без неё плохо! Я пытаюсь внушить себе, что мне показалось, что она, на худой конец, облизывается не на меня, а на водку... Но Женечка проходится подошвой сапога по моему ботинку. Я заставляю себя подумать, что это случайность, и легонько стукаю её сапог в ответ. Она даёт сдачи. Я стукаю сильнее. Она ударяет меня сумочкой по лицу и восклицает:
— Говнюк! Девушку бьёшь!
— Прости, пожалуйста, милая Женечка.
— Саша.
— Что?
— У тебя такие красивые ботинки...
— Да? А
— В ботинках — очень.
— А без ботинок?
— А без ботинок я тебя ещё не видела.
И это страшнее всего.
Ехать нам было две остановки: несколько минут — и на месте. Город постепенно отстаёт от электрички и помахивает на ветру фонарями, предупреждая: «Не ходите, дети, в Африку гулять». За МКАД от города остаются только туши упадочных гаражно-строительных кооперативов, заполнявших столичные окраины. ГСК «Орбита», «Энергия», «Прогресс», — задворки, освещённые в четверть силы.
Игорь, ткнувшийся в букву «Х», одну из трёх выцарапанных на изморози, покрывавшей окно, резко оборачивается к нам.
— Молния! — произносит он и зажмуривается. — Над Зоной.
— Какая молния? — обиженная невниманием, Женечка смотрит в букву «Х», но Зона уже позади, электричка начала торможение, и изморозь на окне заискрилась, будучи подсвеченной с изнанки голубыми огнями станции назначения.
