Мы выходим. Я присаживаюсь на корточки, чтобы привести в порядок развязавшийся шнурок ботинка, а троица, не дожидаясь меня, спрыгивает с платформы и топает по рельсам к Зоне. Воспользовавшись их безответственностью, какой-то огромный, страшный зэк со шрамом на щеке, проходивший с подругой мимо, больно пинает меня сзади и говорит:
— Ты меня бесишь, щенок.
Подруга одёргивает его, мешая расправе. Я спрыгиваю на рельсы, спеша за остальными, однако грубый хохот догоняет меня.
Подобные инциденты случались не раз, но в этот момент встреча с зэком воспринялась мной как самая плохая из примет. Ты решил катиться по наклонной плоскости? Решил жить на дне омута? Омут рад приветствовать тебя!
Летом от станции до Зоны идти минут пять; по сугробам же и навстречу ветру мы тащились больше четверти часа. Однако за гнилым деревянным забором заброшенной стройки, через дырку в котором мы пролезли, спустившись с железнодорожной насыпи, ветра не ощущалось, и было чуточку теплее.
— Ух ты! — выдохнула Женечка, очутившись во вневременном спокойствии Зоны.
— Да, — подтвердил Игорь. — Хорошее место. Только, вот, с каждым разом здесь становится всё помойнее и помойнее.
На что похожа Зона? — С нами Зона похожа на девственно-пустую голову дурака, в которую однажды заглянула пара мыслей (мы), да и то не с целью подарить голове этой новую жизнь, а так, забавы ради, отдохнуть да поглазеть на разруху.
Если слишком пристально рассматривать лицо человека, можно увидеть его череп. Если слишком пристально рассматривать нашу сияющую техногенную цивилизацию, можно увидеть Зону. Зона была пылью веков, покрывшей «Илиаду», «Одиссею», мишку на липовой ноге и Вечного Жида Агасфера. Она — это единственное отличие века № 21 от века № 1. Некоторые думали, что Зона походила на социализм. Они тыкали в неё пальцем, приговаривая: «вот он, ваш (или наш) социализм», но с социализмом у неё сходств было не больше, чем с любой другой социально-экономической формацией.
Зданий на Зоне, как таковых, имелось две штуки. Располагались они в виде буквы «Г». Должно было быть ещё и третье здание, чтоб походить на «П», а не на «Г», но для второй «палочки» «П» успели только вырыть котлован под фундамент. Из котлована, подобно клеткам для зверей, торчали залитые водой ржавые прутья арматуры.
— А там, наверное, пинк-демонов выращивали, — сказала Женя про клетки. — Мне интересно, почему вода не замёрзла.
— Она замёрзла, — Игорь подобрал кусок льда, кинул в котлован. Тот глухо ударился о поверхность замёрзшей воды.
— Ты чуть не разбудил
— Кого —
— Пинк-демона.
Всем сразу захотелось оказаться как можно дальше от страшного котлована, но Игорь, не боявшийся никого и ничего и мысливший сугубо объективно, повёл нас в место не менее неприятное — в здание. Женечка вцепилась мне в рукав.
Мы миновали так и не созданный фабричный двор, заваленный штабелями бетонных плит и труб, и скрылись в чреве длинного десятиэтажного корпуса, начавшего терять от старости прямоугольные очертания. Лестница отыскалась неподалёку от входа. Однако она вела не до самой крыши, а лишь до последнего этажа здания, — так что в поисках пути наверх пришлось таки побродить по тёмным коридорам, спотыкаясь о мусор и брошенные строительные материалы.
Но всё плохое к лучшему, и в качестве компенсации за моральный ущерб нам представилась отличная возможность набрать по дороге столько старых ящиков и досок, что хватило бы на небольшой пожар.
На крыше мы расчистили от снега место возле самого бортика, расставили ящики а ля «стол на четыре персоны». Я разжёг костёр. Игорь достал пластмассовую бутылку из-под минеральной воды и с помощью зажигалки проплавил в ней дырку.
Над нами склонила ветви голая берёза, успевшая вырасти на крыше за двадцать лет перестройки. Берёза была уродливая, кривая, как лента Мёбиуса, и форма её вполне однозначно напоминала нам, что мы родились в век атомных технологий и генной инженерии.
Отсечённые резцом Главного Теоретика, на востоке светились кварталы Москвы. Джон Донн так и не проснулся. По железной дороге ползла электричка. Подавляющую часть панорамы занимала Зона.
Мне не надо было курить гашиш. Я пытался прикинуться пьяным, чтобы не курить его, но от холода все протрезвели, и никто мне не поверил. Я не имел ничего против наркотиков (нет ничего плохого в их употреблении, коль скоро у тебя есть деньги, а жить скучно), но в ту ночь боялся курить гашиш, потому что готов был окончательно спятить, а крыша не воробей: улетит — и хрен поймаешь...
Я скурил чуть-чуть и приготовился сходить с ума, глядя на костёр, но Женечка ударила меня сумочкой по лицу и увела за собой.
Кто не мечтал, чтобы женщина спасла его от безумия? Все мечтали. Однако никто никого по-настоящему-то и не спасал. Как видно, это противоестественно: пытаться опереться в борьбе с безумием на женщину.
Знай Женечка, насколько мне было паршиво, она не пошевельнула бы и пальцем.
