— Вы тут разбирайтесь, ребятки. Я сейчас. Новая баржа пришла, сбегаю посмотрю.
Кеха резко повернулся к Володе и возмущенно сказал:
— Думай хоть, когда лезешь! Нас обобрать хотят, а ты — товарищ, столько сделал!
— А что, не правда, что ли?
— Неправда! Он губошлепов видит, молокососов, вот и нагличает!
— А мне не нравится, что ты кричишь и обзываешься.
— Зато облапошат — успокоишься!
— Да мне не жалко — черт с ним. Если хочешь знать, он вообще возьмет и не заплатит или тянуть будет, пока не согласимся.
— А вот что скажу. — Кехин голос стал дрожаще спокоен. — Если ты заикнешься еще в его пользу, я тебя не знаю. Понял?
— Ты… Ты… Не стращай, — Володя запутался, разыскивая слова, которые отомстили бы Кехе за его упрямую злость, но вернулся рябой дядька, и пришлось замолчать.
— Как, братцы, договорились? Успокоились?
— Ни копейки ни в какой фонд мы не отдадим, — ответил Кеха.
— Ясно. Значит, добро за добро не получается? — Дядьке стало душно, он расстегнул воротник черного кителя, вздохнул: — Вот и старайся для людей — спасиба не дождешься.
— За что спасибо-то? — спросил Кеха. — Сами работали, сами получим. А не получим — знаем куда пойти.
— Получишь, не бойсь. — Дядька резко двинул наряды по столу. — Расписывайтесь! Раз совесть молчит, ничего не надо. Я же говорю: я не крохобор.
За стеной пустых ящиков, начинавшихся от конторской будки, Володю и Кеху остановили трое очень похожих друг на друга молодцов. У всех — крепкие, широкие лица, лениво прищуренные глаза, разбухшие от бешеного здоровья плечи и грудные клетки.
— Что, ребятки, говорят, плевали вы на артельный закон?
— Мы же не из артели, — сказал Володя, чувствуя, как от головы к ногам быстро прокатилась горячая волна слабости и освободила в груди и животе место для холодной сосущей пустоты.
— А! Вот народ пошел! — молодцы дружно, укоризненно вздохнули. — Уважения никакого! Не из артели, и все тут. Давайте назад, в контору, и уж не жмитесь там, нехорошо жмотами быть.
— Ни за что! — Кеха сжал кулаки и притеснился плечом к Володиному плечу.
— Да что вы, парни, как чайники? Долго объяснять не будем. — Молодцы переглянулись, перемигнулись, на ладони поплевали: — Как кутят — за шиворот и унесем.
— Попробуйте! — Кеха увернулся от толстой мощной руки и ударил головой молодца, норовя попасть в подбородок.
Володя же упал — нет, не в беспамятстве, никто его не сшиб, не толкнул — упал со страху, и самое главное, что, падая, он ясно сознавал свою трусость, даже успел мгновенно подумать: «Ну что же я делаю!» — но с необычайным проворством отполз в сторону, вскочил, жалко согнувшись и закрыв голову руками, побежал, получив для ускорения мягкий, презрительный пинок. Он бежал, приговаривая вслух: «И ладно, и ладно!» — про себя понимая, что нельзя, нельзя так убегать, позор, Кеху там бьют, но никакая сила не заставила бы его повернуть. Он увидел спускавшегося с причала мужика в форменной фуражке речника и бросился к нему.
— Товарищ шкипер! Помогите! Там человека бьют! Помогите!
— Где? — Мужик неторопливо осмотрел Володю, затоптал окурок.
— Пожалуйста, пойдемте! Быстрее!
Мужик неохотно пошел за Володей, поддергивая черные, в масляно-пыльных пятнах, штаны.
— За что бьют-то?
Володя не ответил: навстречу брел Кеха в распластанной до пояса рубахе, с разбитой бровью и взбухшими, кроваво-синими страшными губами, которые он то и дело осторожно промокал рукавом.
— Ты, паря, дуй в здравпункт. Бровь-то, поди, зашивать надо, — посоветовал шкипер и свернул к причалу. — Я теперь не нужен вроде?
Володя спросил:
— Говорить больно? А меня знаешь как шибанули? Думал, поясница напополам. Я сразу понял: позвать кого-нибудь надо. Три битюка таких, — он потихоньку покосился на Кеху: «Может, поверит, может, обойдется?»
Кеха еще раз промокнул губы и, еле ворочая ими, сказал:
— Ты подонок, свинья.
Колючий, жаркий воздух ударил Володе в горло, он задохнулся, заломило в носу — как после нерасчетливого долгого нырянья — и расправилось, заспешило съежившееся было сердце. Володя отстал, долго тер, до радужной рези, глаза, чтобы только не видеть, как неверными ногами уходил Кеха, с каждым шагом стирая с земли его, Володю.
Олег садится, вытянув ноги почти до двери, распрямляет спину и серьезным, ласковым голосом окликает:
— Геночка! Опять пишут?
— Прямо сплошные глупости. — Геночка окружен конвертами, листками, горящее лицо в широченных плоских ладонях, будто выструганных из сосновой доски, — с тыльной стороны они обильно покрыты белесо-желтоватой шерсткой. — Но они у меня попомнят!..
— Поучают, требуют? Или ругают?
— Хуже. Они меня стыдят. Понимаешь, я должен стыдиться! У нее больное сердце, так она считает, что из-за меня. Я должен учиться, я довел, потерял всякую человечность! Не-ет, они меня доведут!..
— Каковы, а? Жуткие люди, Геночка. Но ты не сдавайся. Это, Серега, родители его терзают.
— Вот точно, Олег. Именно терзают! Ведь знают, что не отступлю — все равно позлить надо. Ты же видишь, Олег, что я прав, и они, безусловно, видят — неглупые же люди! А все равно подняться над собой не могут.
