Отец замахивается, но гневливость вытесняется ужасом перед рукоприкладством, поэтому он лишь легонько смазывает его пальцами по щеке.
Геночка отскакивает:
— Так я и знал! Ты не уважаешь во мне человека, ты думаешь, я — твоя собственность?!
Яростно-плаксивым шепотом распаляет скандал Софья Матвеевна:
— Сеня! Кого мы вырастили?! Сеня! Я сейчас умру, мне не хочется жить! Вон, вон, гадкий, отвратительный — нет, не сын, а бог знает что!
— И уйду, уйду! Думаешь, испугаюсь?! Чуть не по-вашему — и уже не сын, да? Эх вы, эгоисты!
— Сеня, что он говорит? В комоде, там, справа, валидол. Быстрее, Сенечка!
Отец, с неприятно расслабленным подбородком, суетится, машет на Геночку, трясет головой, еле успевая подхватить тяжело клонящуюся со стула Софью Матвеевну. Геночка наконец на кухне закуривает и торопливо курит в форточку. Приходит отец с несчастным чуть не плачущим лицом.
— Что ты наделал! Мама слегла. Брось, немедленно брось курить!
— Папа, я еще не успел сказать… Я перехожу в вечернюю школу. Буду работать.
Отец уже не может нервничать — и так сегодня изрядно поволновался.
— Оставь. Кошмар за кошмаром! Поговорим завтра. Да. Уж никак не думал, что в тебе столько черствости и какой-то бандитской наглости.
— Я хочу сам устраивать свою жизнь.
У Геночки наутро первые сизо-кровяные рубчики под глазами, такие странные рядом с нестихаюшим отроческим румянцем, — Геночка долго не спал, мучаясь начавшимся бунтом и невозможностью поступиться им.
Отец говорит обычным голосом:
— Геннадий, ты без меня не убегай. Вместе пойдем. Я сегодня с утра.
— Я не пойду в школу.
— Брось, Генка! Утро вечера мудренее, а ты опять ерундишь.
— Нет, я пойду искать работу.
— Очень мило с твоей стороны! Какую?
— Какую-нибудь, мне все равно. Просто надо работать.
— Вот, Соня, пожалуйста! Теперь нам можно перейти в иждивенцы. Сын прокормит.
Софья Матвеевна, пристанывая, пошатываясь, выходит из спальни. Бигуди улитками выглядывают из аккуратно накрученных волос. У нее печально-отсутствующий взгляд, она со страдальческим удовольствием находит, что совершенно разбита, а поэтому можно слабым-слабым голосом произнести:
— Что ты, Сенечка! Ты недооцениваешь нашего Геннадия. Он не только прокормит нас, он похлопочет — и в приют устроит, ну, знаешь, где ненужных родителей содержат. Он же нас завтра из дому выгонит, мы же мешаем, а ему надо жизнь устраивать. У нас ведь необыкновенный сын! Благодарный, чуткий, нежный!
— Зачем ты встала, Соня? Ты же очень нездорова, поди, поди в постель!
— Ничего, Сенечка. Хуже не будет. Как я могу лежать? Мне же очень интересно, как он будет издеваться над нами. Сгораю от любопытства.
— Почему издеваться, мама? Трудно, да, поговорить серьезно? В чем вы меня обвиняете? Украл, убил, поджег? А всего-то навсего я хочу быть самостоятельным. Нельзя, да?
— Ты хочешь бить баклуши, повесничать — вот чего ты хочешь!
— Я сказал: пойду работать.
— Кому ты нужен? Нужно что-то уметь, а ты? Твоя работа — ученье, неучем даже мостовую бить не пустят.
— Не кричи на меня! Успею, выучусь. Я жизни хочу учиться, а не «а» плюс «б».
— О боже, какой ты упрямый, грубый мальчишка! Пустой, тупой, поэтому и учиться не хочешь!
— Соня, извини. Одну минуту. Должен сказать, Геннадий, вряд ли ты куда-нибудь устроишься! Ты же невыгодный работник, тебя же обязаны занимать не больше шести часов. Очень неохотно берут таких, я знаю.
— Подожди, Сеня. Дело совсем не в этом. Это же распущенность, жажда легкой жизни. Ему же охота тротуары клешами чистить, а работа — так, чтобы на карманные расходы было. И ни о чем не думать, лишь бы небо коптить. Я наблюдаю, вижу, чего им хочется: приемник на шею, плясать с утра до вечера, пить вино, хулиганить. И он такой же, такой — вот в чем весь ужас!
— Нет, нет! Нет! — кричит Геночка. — Все неправда, вы даже выслушать не хотите. Вам все неинтересно — презираю! Почему только вы правы, почему вы все за меня знаете?!
— Не могу больше, Сеня, не могу! Гена, сынуля, за что ты нас?.. Мы тебе дали жизнь, все дали. У нас же ничего нет, кроме тебя, Гена, ну за что, за что ты так! — Софья Матвеевна вдруг рушится на колени, неторопливо-крупные слезы — по белому лицу, сутулятся, дрожат полные плечи, лунатически что-то ищут в воздухе протянутые руки.
— Мама, не надо! Мама!.. Это нечестно, пожалуйста, встань! Мама, я все равно не могу по-другому!
— Довел, довел, подонок! — исступленно бормочет отец, поднимая Софью Матвеевну. — Тунеядец, бандит! Даже хуже! Мать и для бандита священна. Выкормили, называется, вырастили!
— Не надо вашего дома, вашей еды! Ваших противных сцен! Не хочу-у! — не выдерживает взрослое Геночкино сердце, и он рыдает, рыдает — до икоты, хватает шапку, пальто и — в красный, яростный, соленый туман, на улицу.
