— Кошмар, Геночка! Сущий кошмар! Отвечать будешь?
— Обязательно!
— Тогда, пожалуйста, поклонись от меня. Мол, кланяется мой товарищ Олег Климко, он мне сочувствует, но считает меня выдающимся идиотом.
— Ой, господи, Олег! Как ты можешь?! Ты же знаешь, как для меня это серьезно!
— Конечно, знаю, еще бы! Действительно, лучше сделаем по-другому. Напиши: от меня, мол, отрекитесь, пока не поздно, а усыновите его, Олега Климко. Он, мол, ничего не имеет против.
— Олег, не базарь! Противно!
— Геночка, помни: смех смехом, но место чокнутых должны занимать умные, положительные люди.
— У-у, собака какая! — Геночка трясет головой, волосы желтыми длинными сосульками нависают на уши, напрягаются, пучатся глаза, словно управляемые каким-то внутренним механизмом.
— Один-ноль, Геночка. Я даже не оскорблен. Слышишь, звенит — это у тебя что-то прокручивается в затылке.
Вжжик! Пах-тарарах! Олег едва увертывается: пластмассовая коробка из-под домино разлетается вдребезги.
— Видишь, Серега? Разве тут соскучишься? Ну ты, кретин, ковбой, пробросаешься такими кусками.
Серега смеется.
— А ты заткнись! — говорит ему Геночка. — Еще ты смеяться будешь!
— Что, нельзя, да?
— Можно, если по шее хочешь!
— Я таких до Москвы ставил, понял?
Геночка вскакивает, выпячивая грудь.
— Сейчас закувыркаешься. До Владивостока.
— Геночка! — Олег швыряет в него подушку. Ты ужасно негостеприимен. Новый человек, хлеб-соль, а ты с кулаками!
— Таких гостей в гробу видел!
— Ослепнешь! Меж глаз — и умывальник расколется.
— Серега, Серега! Верю в твой здравый ум. Прошу тебя, не связывайся. Пойдем-ка, в самом деле, мячик покидаем.
Не очень сопротивляясь, Серега позволяет увести себя, Геночка вслед кричит:
— Еще поговорим! Красавец нашелся!
Оставшись один, Геночка быстро успокаивается и садится за письма домой. Сначала он отвечает матери — это легче и менее интересно, а об ответе отцу Геночка думает с ядовитою ухмылкой, предвкушая собственное торжество в очередном споре.
«Мама, твое письмо сильно опоздало, и холодов у нас никаких нет. Но все равно разберем твой совет. Ты говоришь, чтобы я надевал теплое белье и обязательно двое шерстяных носков. Вроде бы не придерешься, правильный совет. Но если рассуждать принципиально, то он никуда не годен: в мороз любой человек одевается теплее — это естественно. Так зачем зря тратить слова? Но, допустим, что я не любой и в сорок градусов хожу без шапки и в штиблетах на бумажный носок — веду себя совершенно по-дурацки. А ты предлагаешь мне беречь здоровье и одеваться теплее, то есть предлагаешь прописную истину, а значит, хочешь, чтобы я пользовался удобными, готовыми формулами, а сам бы не думал. Вот так, начиная с малого, вы требуете, чтобы мы безоговорочно копировали ваши привычки, поступки, мысли. А если быть последовательным, то было бы лучше, если бы я перенес воспаление легких, но — сам, сам! — почувствовал прописную истину и поверил в нее. Затем твое предложение совершенно непедагогично: ты приучаешь меня быть неженкой, рохлей, вместо того чтобы призвать меня закаляться, обливаться ежедневно холодной водой. И заставляешь быть эгоистом: товарищи в мороз, в ветер пойдут работать, а я, если бы последовал твоему совету, должен был бы увильнуть и отсидеться в тепле. Как видишь, даже пустяковые советы надо давать, подумав. Не надо тратить безответственных слов». Геночка пишет и сожалительно причмокивает губами: мать расстроится, прочитав это, но, что поделаешь, правда всегда неприятна!..
Пока Геночке не минуло шестнадцать, в поведении его не было ничего примечательного. И детство и отрочество протекали в такой безликости, что всякий раз, составляя автобиографию или заполняя анкету, Геночка ужасно мучился ровностью своей жизни.
При Геночкином появлении родители его были очень юны, только-только завершили университетский курс и начинали учительствовать: отец повел историю в старших классах, мать — ботанику и зоологию в пятых и шестых, а поэтому они изо всех сил старались согласовать свою практическую деятельность с передовой педагогической теорией.
