Храня неловкое молчание, генерал и Хейди не спеша достигли гребня, за которым открывался небольшой, с немецкой аккуратностью распланированный городок. Отделенный от курорта каменным валом беззаботности, он жил своей обычной городской жизнью. Как и во все остальные города, туда приходили похоронки с Восточного, Западного и Южного фронтов. Авиация противника, брезгливо щадившая курортное безмятежье «Горной долины», тоже не раз наведывалась сюда, о чем свидетельствовали черневшие в разных концах городка руины.
– Вы живете на одной из этих улочек?
– Жили в свое время. С тех пор, как я стала заведовать санаторием, нам с матерью отвели три комнаты во флигеле, у второго корпуса. Разве Штрик-Штрикфельдт не говорил вам об этом?
– Нет.
– Странно. Выкрашенный в зеленый цвет двухэтажный флигель. Что-то вроде отеля для медперсонала. Как вы думаете, общественное мнение санатория простит нас, если мы с матерью осмелимся пригласить вас к себе? – неожиданно спросила Хейди, на мгновение останавливаясь и заглядывая в глаза генералу.
– Ему придется смириться с этим вашим желанием.
– Я такого же мнения. В конце концов, у каждой женщины из обслуживающего персонала, как правило, водится любовник. Такова грешная жизнь святого места, именуемого «Горной долиной».
– Такова жизнь вообще… Где бы она ни теплилась.
В знак согласия Хейди озорно встряхнула неподатливыми кудряшками.
– Из рассказов Вильфрида вы представали куда более суровым и целеустремленным, если не сказать «человеком не от мира сего».
– Подчиненные мне офицеры рассказали бы вам о вещах пострашнее, нежели умудрился капитан Штрик-Штрикфельдт. Он попросту щадил вас, поскольку, как я понял, давно влюблен.
– Давно и безнадежно, – рассмеялась Хейди. – Настолько безнадежно, что даже не способен был вызвать ревности у моего мужа. Пардон.
– Боюсь, что окажусь не более чувствительным к его страданиям, нежели ваш муж… – О Восточном фронте и похоронке на время было забыто. Как, впрочем, и о руинах притаившегося в горной котловине городка.
Целая вечность прошла, прежде чем дверь вагона снова закрылась. Потом еще столько же, пока немцы осмотрели вагоны снаружи, и эшелон наконец тронулся в свой невольничий рейс.
– Перекрестись, лейтенант, пронесло, – едва слышно поздравил Беркута Арзамасцев.
– Ты тоже не забудь. Я-то побаивался, что предашь. Или кто-то из твоих дружков.
– Дружков у меня здесь нет, но предать могли, дело привычное.
Где-то в стороне от эшелона, очевидно, в поле за станцией, сухо и бесстрастно, словно костяшка на божьих счетах, щелкнул винтовочный выстрел. И все. Ни крика, ни выстрелов в ответ.
– Ну что, решился? – истолковал этот выстрел в пользу побега Андрей, не открывая при этом все еще ослепленных глаз. Он отдыхал, накапливая силу, готовясь к тому тяжелому, страшному пути, который еще предстояло пройти к спасению и воле.
– Не знаю, – дрожащим голосом прошептал Арзамасцев ему на ухо. – Не уверен. Думаешь, получится? Ведь пристрелят же, гори оно все церковными свечами.
– Выдать справку с печатью, что спасу?
– Может, лучше уже оттуда, с завода? А то ведь ни одежды, ни оружия…
– Что тебя волнует? Одежда? Твой вид? Одежду мы добудем. Оружие – тоже. Но сначала нужно добыть свободу.
– Ты, как я понял, офицер?
– Какое это имеет значение?
– Имеет.
– Тогда все верно: лейтенант. Зовут Андреем. Партизанская кличка Беркут. Этого с тебя достаточно? Ни перед кем так не исповедовался.
– Достаточно, конечно.
– Следует отвечать: «Так точно». Как положено, – вдруг сменил тон Андрей. – Солдат должен чувствовать себя солдатом. А приказ мой командирский один: бежать из плена и вернуться в строй. Вопросы есть?
– Никак нет, товарищ лейтенант, – с явной иронией ответил ефрейтор. Соблюдение каких бы то ни было уставных норм в этих условиях почему-то казалось ему неестественным. Игрой. Однако Беркут придерживался иного мнения.
– Ребята, вы что, решились? – склонились над ними еще двое пленных. – Если что – мы с вами.
– Щель будет открыта для всех, – сдержанно ответил Андрей. – А пока поднимитесь, заслоните нас. На всякий случай.
Пленные покорно повиновались.
– Что, прямо сейчас? – заволновался Арзамасцев.
– Чего тянуть? Слушай меня внимательно. Выбиваем доски, по одному выходим на буфер и прыгаем. Улететь старайся как можно дальше. В правую сторону. По ходу поезда.
– Легко сказать.
– К черту сомнения! Главное, не спеши подниматься с земли, чтобы охрана не пристрелила. Лучше откатись подальше от насыпи.
– Это ясно.
– Пойдешь первым?
– Ты что?! – испуганно отступил ефрейтор. – Нет-нет, за тобой. Хоть посмотрю, как… – шептал он. – Может, и остальным ребятам сказать? Чтобы все вместе.
– Всем вместе не получится – бульвар узковат.
– Я к тому, что пробиваться было бы легче. – Он явно трусил. Однако Беркут старался не замечать этого. Далеко не все прошли такую партизанскую выучку, как он, и с этим следовало мириться.
– Оставшиеся увидят, что мы спаслись, и каждый сам для себя решит: бежать или остаться.
