Беркут еще несколько раз прошелся отупевшим ножом по древесине, потом обмотал все лезвие остатками тряпки, чтобы не порезаться во время прыжка, и, выбрав момент, лег на спину, упершись ногами в доски.
Как только послышался очередной лязг буферов, Андрей с силой ударил пяткой в доску, потом еще и еще раз. В вагоне услышали шум, кто-то крикнул:
– Эй, ты, припадочный! Сам успокоишься или тебя успокоить?
– Заткнись! У человека действительно падучая, – примирительно осадил его Кирилл.
– Братцы, да он босой ногой пытается вышибить вагонную доску! – вмешался еще кто-то. Именно в этот момент лейтенант и в самом деле вышиб кусок доски.
В вагоне притихли. Стали прислушиваться. Многие подхватились.
– Готовься, – предупредил Андрей.
– Ноги покалечишь. Не то что бежать – прыгнуть не сможешь.
– Они у меня тренированные. Если что – ползком. Хоть до Урала.
Наконец отлетел и кусок второй доски.
Взяв лезвие в зубы, Беркут быстро выбрался из вагона, стал на буфер и, завернув свое оружие в кусок брезента, метнулся в темноту.
Полковник Колыванов ждал его у открытой дверцы машины, рядом с начальником личной охраны. В сумраке Сталин не мог разглядеть его лица, да и не пытался. Точно так же, как не старался вспомнить его. Скорее всего, этот человек так и должен был остаться для него и всех остальных безликим «полковником из органов».
– Садитесь, товарищ Колыванов, – уставшим голосом обронил Сталин, первым опускаясь на заднее сиденье.
Полковник замялся, не зная, где его место. Не на первом же сиденье. Но и не рядом с вождем!
Однако начальник охраны подтолкнул Колыванова в бок и движением головы приказал: «В машину». Сам он попытался занять место рядом с водителем, но Сталин упредил его: «Поедете с группой охраны».
Какое-то время ехали молча. Вождь попыхивал трубкой и, казалось, совершенно забыл, что усадил полковника подле себя.
Машина миновала Спасские ворота Кремля, медленно проехала мимо лобного места и окунулась в предавшуюся вечернему полумраку Москву.
– Что вы молчите, полковник? – спросил Сталин именно в ту минуту, когда Колыванов решил, что разговор он начнет только у себя на даче.
– Не было разрешения, товарищ Верховный Главнокомандующий.
– Правильна: нэ была, – угрюмо согласился Сталин.
– Могу докладывать? Прямо здесь?
– Можете. Мы оба знаем, о ком идет речь, – дал понять, что называть имена необязательно. Не то чтобы не доверял своему водителю, а из принципа: никто, ни один лишний человек не должен знать…
– Это действительно «Сам». Я все проверил, проанализировал. Агент Магнус – его человек. «Сам» лично пытается выйти на вас.
– Именно на меня?
– На вас, товарищ Верховный Главнокомандующий.
– А как этот Магнус установил контакт с нашим разведчиком в Швейцарии? – вполголоса спросил Сталин.
– Через немца, который работал на нас. И который был спасен Бор… – простите… «Самим» от ареста гестапо. Не все детали пока ясны, однако… Теперь этот человек стал основным связным между нашим радистом и Магнусом, поддерживающим радиосвязь с «Самим».
– Что ему нужно?
– Требует подтверждения, что вы лично заинтересовались им.
– Передай, что им очень заинтересовался Берия.
Полковник отшатнулся, словно от удара, и, прижавшись спиной к дверце машины, уставился на Сталина.
– Так… и передать, товарищ Верховный Главнокомандующий?
– Так и пэрэдай… Что тэбэ удывыло? – медленно, по слогам поинтересовался вождь.
– Не так может быть понято.
– «Не так», – хмыкнул Сталин. – Почему Лаврентия Берию все воспринимают «не так», а?
– Не могу знать, товарищ Верховный Главнокомандующий. Но если нужно сказать, что им заинтересовался товарищ Берия… – Так и не решил Колыванов, как он должен воспринимать распоряжение вождя. – Кстати, всю операцию «Сам» проводит якобы под прикрытием финансовых операций в Швейцарии.
– После войны финансовые операции могут заинтересовать нас куда больше, нежели их организатор.
– Понял, товарищ Верховный Главнокомандующий.
– Что ты после каждого слова рапортуешь? – хрипловато проскрипел Сталин. – Ты со мной, полковник, нормально говори, а не докладывай. Берия сейчас будет у меня, он тебя научит. – И в тоне, которым вождь сказал это, Колыванов вновь не расслышал никаких ноток юмора.
Разговор как-то сам собой зашел в тупик, и полковник попросту не знал, как вести себя дальше. Он, конечно, понимал, что слишком уж велика разница в званиях и положении. Но в то же время не он напрашивался на эту встречу. Он выполнял поручение не кого-нибудь – лично Сталина. «Самого», – грустно улыбнулся Колыванов, вспомнив, что именно так они со Сталиным, хоть для какой-то видимости конспирации, решили именовать рейхслейтера Бормана.
– Пусть наш агент убедит Бормана, что он может быть принят в Москве, – нарушил молчание Сталин. – Если только заслужит этого.
– Очевидно, он не очень-то стремится в Москву.
– Но ведь заигрывает с нами, а не с Лондоном, как его предшественник Гесс.
– И не с Америкой, как Шелленберг, а, следовательно, Гиммлер. Борман – тот хитрее. Или наивнее – тут уж как понимать.
